— Он, он, паскуда, фашистская погань! — отозвалась свирепым стоном толпа.

— Откуда же он взялся?

— Да это ж Дрейман, бывший обер-мастер! В старое время он часто лупцевал нашего брата стальными прутьями. Ну, однажды ваш отец и не сдержался — скинул эту нечисть в сточную канаву.

— Однако почему Дреймана не выселили?

— А он, товарищ секретарь, слезу чувствительную пустил. «Я, говорит, развалина, мне в дороге капут выйдет, так вы уж меня, разнесчастного, не тревожьте и тут, близ родного завода, помереть дайте». Ну, а народ наш, известно, сердцем отходчивый…

Между тем бывший обер-мастер успел отдышаться. Его толстые губы слиплись в одну грубую складку и надменно выпятились, а в его мутном взгляде появилась стеклянная ясность. Теперь он уже твердо, с сосредоточенной злостью, вглядывался в лицо Жаркова своими круглыми и холодными совиными глазами.

— Знайте: Германия придет сюда, на Волгу, — заговорил он веско, четко, убежденным тоном пророка. — Да, я промахнулся, но у тех, кто явится не сегодня-завтра к вам, рука будет тверда и глаз меток. Вы будете уничтожены или станете рабами. Весь мир будет принадлежать Германии.

Кто-то, длиннорукий, с перекошенным лицом, кинулся к Дрейману, схватил его за горло по-рабочему клещевато, мертвой хваткой. Но хотя этот стихийный порыв был естественным выражением гнева всей толпы, он же выдавал и ее слепую ожесточенность. Поэтому Жарков, хладнокровный в своем брезгливом презрении к фанатику-смертнику, сказал спокойно и властно: «Уведите его». И тут же, как человек, способный подавлять в себе все личное ради общего дела, привыкший от частного случая переходить к обобщениям, он подумал о вражеских лазутчиках, о том, что охрана заводских поселков и вообще заводов еще толком не налажена и надобно, значит, меры принимать самые строжайшие, неукоснительные.

Август — сентябрь

«…Народ русский единым чувством живет! В ополчение уже вступило более 50 тысяч трудящихся области. Дивизии и корпуса земляков оснастим оружием, изготовленным сверх плана.

…Фашистами захвачен Каунас… Когда же, когда наступит перелом?

…В области начинается строительство железной дороги Сталинград — Владимировка общей протяженностью 180 км.

Предстоит огромная работа, но мы должны любой ценой обеспечить выход за Волгу, на железнодорожную линию Астрахань — Саратов. Надо изыскать 25–30 тысяч рабочих и закончить строительство в течение осени и зимы.

…С. М. Буденный обратился в обком с просьбой — помочь изготовить 30 тысяч седел для конницы. Боевой заказ, конечно, выполним.

…Да, квалифицированные кадры уходят на фронт. В городе сократился выпуск военной продукции. Не помогают и сверхурочные часы. В чем же искать тогда выход? В движении рабочих-двухсотников. В быстрейшей организации краткосрочных курсов для подростков и бывших домохозяек. Ни часу отдыха! Ни шагу без цели!»

В прошлом инженер-технолог, Алексей Жарков при посещении заводов охотно занимался… развязыванием всяческих производственных гордиевых узлов, пока наконец не спохватывался, что «хозяйственник» в нем слишком громко заявляет о себе.

Вероятно, это опасение и заставило Жаркова «взнуздать» себя. Отныне он приезжал в обком между двенадцатью и тринадцатью часами — ни минутой позже! Войдя в кабинет, тотчас же распахивал окно, жадно вдыхал врывавшийся из сквера воздух, затем, стоя у окна, принимался щеткой счищать пыль и крупинки гари с новой гимнастерки стального цвета. После этой «очистительной процедуры» он шел за солидный служебный шкаф, к умывальнику, и там с удовольствием плескался до тех пор, пока пропыленные, огрубелые волосы не облепляли мягкими смолистыми колечками лоб, щеки, уши…

Во всем теле сразу возникало ощущение деятельной бодрости. Крючковатый указательный палец (жертва давней травмы студента-практиканта Алеши Жаркова) вдруг, словно по волшебству, выпрямлялся и резко и твердо приударял по кнопке сбоку стола. На звонок мигом являлся с папками помощник Мякишев, строгий и бледный, с четким пробором на голове, щелкал каблуками со сдержанным удовольствием уже чисто военного человека — и начиналась будничная кабинетная работа.

Жарков просматривал телеграммы, звонил в Москву или в районы области по срочной надобности, выслушивал доклады работников аппарата, самолично проверял выполнение ранее установленных заданий, разговаривал вплоть до полуночи с посланцами министерств, с руководителями областных организаций и конечно же с военными, которых становилось все больше в городе; а кроме того, он, первый секретарь обкома, так и не мог, несмотря на загруженность, расстаться с привычкой мирного времени: по-прежнему два раза в неделю принимал горожан по личным вопросам.

К ночи Жарков чувствовал себя таким усталым, что его уже ничто не взбадривало: ни плесканье около умывальника, ни одеколон, ни даже ветерок, залетавший с Волги в распахнутое и притемненное окно. И тут бы, кажется, только и прилечь на кожаный диван, прикорнуть хоть на полчасика по-холостяцки! Но с минуты на минуту, верные распорядку, явятся секретари обкома и члены бюро — и закипят споры по самым насущным вопросам. А разойдутся товарищи-сподвижники — глянь, уже приспело время налаживать, при помощи всемогущего «ВЧ», оперативную связь с работниками ЦК и Наркоматов…