«В это время там должно быть мало людей», – подумала Азалия и поёжилась.

Она не знала, что пугало её больше: толпа или тёмные малолюдные места. Безнадёжная трусиха, робеющая перед социумом, паникующая среди незнакомцев, но также избегающая одиночества. За спиной её часто называли комнатным цветком и в чём-то были правы – слабое здоровье в детские годы сильно повлияло на социальную адаптацию. Впрочем, не только в нём причина.

Два часа до конца смены пролетели не быстро и не медленно, но из-за привычной монотонности – незаметно. В последнее время даже работа с цветами не помогала оживиться, а ведь один только вид их с самого детства вызывал прилив радости и любви к миру. Сегодня и задача интересная выпала: местное кафе уже планировало, как преобразить интерьер к весне, поэтому заказало несколько вариантов букетов в кофейных стаканчиках. Такой простор для фантазии, столько разных идей можно воплотить в жизнь, но… Творческая искра отказывалась превращаться в пламя.

В шесть Азалия начала собираться. Украсила нагрудный карман кремового пальто всё равно бы пошедшей в утиль маленькой веточкой белой гипсофилы, попрощалась с Клеменс, на ходу натягивая шапку, и поспешила на улицу – к автобусной остановке.

Холодно. Если идти – ещё ничего, но на месте стоять невозможно. Хотелось переминаться с ноги на ногу и тереть друг о друга руки в тёплых перчатках – сомнительное удовольствие быть чувствительным к холоду человеком зимой. Хуже только, когда ты ещё и человек в очках. Зима – дивное время года. Если любоваться ею из окна, а не стоять на улице в ожидании транспорта. А вокруг люди, люди, люди… У многих закончился рабочий день, многие ждали.

Азалия пристально смотрела на дорогу, старательно избегая взглядом окружающих. Если отвернуться, можно убедить себя, что не тянутся от людей чёрные и белые нити, не мерцают ауры, что не петляют средь толпы тёмные искажённые сущности. Не видеть. Не слышать. Не знать. Мир нормальный. Она нормальная. Сверхъестественного не существует. Всё будет хорошо, надо только продолжать игнорировать. Всё будет хорошо, если стать как остальные.

Видения возникали спонтанно. Азалия не всегда наблюдала то, что недоступно другим, но на уровне подсознания постоянно боялась в ожидании момента, когда иллюзия нормальности снова треснет под давлением необъяснимых картин. Она никому не рассказывала о своей особенности. В детстве слова принимали за простые фантазии, с возрастом стало понятно: скажешь слишком много – отправят лечиться. Азалия и сама время от времени задавалась вопросом: нет ли у неё проблем с головой? И всё никак не могла определиться: хуже сумасшествие или сверхъестественное? Если не в норме ты или остальной мир?

В автобусе, когда перестали запотевать очки, Азалия обращала внимание только на вид за окном, знакомый до каждого фонаря и вывески – сейчас иного разглядеть не успеваешь. К концу весны в этот час станет так светло, что можно запутаться во времени суток, а пока продолжалось господство темноты. Темнота тоже пугала, зато в ней хуже видно.

«Стоит написать Розе», – подумала Азалия, доставая телефон.

Несмотря на колючий, больше напоминающий о кактусах нрав, та очень беспокоилась о младшей сестре и могла начать в панике обрывать телефон, внезапно подумав, что Азалия снова упала в обморок. Оправданная тревога – раньше подобное часто случалось. Особенно после долгих видений или когда вокруг много сущностей, а ауры темнее обычного.

Парк располагался как раз недалеко от остановки. Азалия часто гуляла здесь в поисках вдохновения, больше всего предпочитая позднюю весну и лето – цветущие деревья и множество клумб прекрасно разбавляли зелень душистыми красками. Зимой тоже красиво: чистый нетронутый снег блестит, ослепляет в солнечных лучах, мир превращается в холст, готовый примерить на себе новый порыв творчества. Только это днём. А вечером кочуешь между островками света, стараясь не вглядываться в чёрные ветви деревьев, вздрагиваешь, услышав шаги за спиной.

Около входа в парк, где главные клумбы, закрытый фонтан и особенно много освещения, ещё гуляли родители с детьми, чуть дальше можно встретить простых гуляк и парочки, но Азалию сегодня тянуло в глубину. Туда, где уже никого, и даже следов на снегу становилось всё меньше и меньше, пока те не исчезали окончательно. В воцарившейся тишине шаги казались оглушающими, и можно расслышать тихое жужжание поредевших фонарей.

Она шла всё дальше и дальше, пока не достигла плохо освещённой полузаброшенной части парка, в которой не доводилось бывать раньше. Склонившиеся друг к другу деревья впереди словно образовывали арку, через которую и прошла Азалия. Безжизненный февральский пейзаж заставлял поёжиться, мешая зябкость с неясным, но крайне неуютным ощущением.

«Ты здесь», – тихо, как шёпот ветра.

Азалия вздрогнула, оглянулась. Рядом никого. Показалось? Да, наверное, просто разыгралось воображение. Но как же необычно выглядит эта часть парка: всё те же пустые дорожки, на которых встречались сухие ветки и остатки серо-коричневой листвы, голые деревья, только снег постепенно исчезал, по ощущениям стало немного теплее.

Вот уже изо рта перестали появляться облачка пара, только это ускользнуло от внимания Азалии – её снова захватили видения. Вместо чёрных ветвей – густая зелень, тёплый ясный день вместо пробирающего, пугающего вечера. Чистые дорожки, доселе невиданное обилие кустов, цветов вокруг, воздух столь кристальный, что захватывало дух, и красные птицы на ветках пышущих жизнью деревьев.

Ноги сами провели её через распахнутую калитку, за которой начинался сад. Красивый, яркий – неземной. Куда ни глянь – цветы. Самые разные. Такие, что едва бы ужились под одним небом. Северные и южные. Ранние и поздние. С детства знакомые и никогда не встречавшиеся. Чуть впереди виднелся дом. Азалия направилась к нему…

Удар.

Она отшатнулась, врезавшись во что-то. Иллюзорный образ рассыпался, развеялся, возвращая в зимний мрак, в давно заброшенный сад с таким же всеми покинутым домом впереди. Ни следа жизни вокруг. Даже летом это место не расцветёт так, как в видениях, разве что покроется зарослями сорняков. Азалия посмотрела на то, с чем столкнулась. Статуя мужчины без единого намёка на личность изображённого. Подняв взгляд к лицу, она дрогнула, ощутила укол в сердце. Словно не на статую смотрела, а на попавшего в каменный плен человека. Желавшего, но не имевшего возможности вырваться.