— Брешут злые языки! — отрезал Фомич, вдруг покраснев по самую лысину. — Да и, опять же, ну куды ты все энто богатство запихнешь? За пазуху?

— Ша! Я вас умоляю, не делайте мне грустно! — отмахнулся Изя. — Все схвачено, за все заплачено! Третьего дня я имел-таки разговор по душам с нашим унтером, мусье Томилиным. Золотой человек! Понимает все с полуслова, не то что, скажем, вы, уважаемые господа арестанты! Нет, ну, может, и не золотой, но точно посеребренный и очень сговорчивый! Смею предположить, за пару «катеринок» он охотно продаст родную мать, а всего за одну «беленькую» охотно выделит нам уголок в одной из кибиток. И даже приставит солдатика надзирать за хабаром. Не отберет и не расскажет. Главное — вовремя «благодарность» в карман ему класть!

Мы переглянулись.

Идея все еще попахивала авантюрой, но… черт возьми, а что нам терять, кроме своих цепей? Я покосился на Фомича.

— Есть такое дело, — задумчиво подтвердил тот.

— Торгуют на Нерчинском помаленьку. Майдан свой имеют, товар прячут… Рисково, но ежели с охфицерами столковаться, никто нас и пальцем не тронет. А торг, он и есть торг. Копеечка к копеечке, вот те и рубль!

— А как же… свои? — подал голос Сафар, внимательно следя за Изей. — Там ведь, в Нерчинске, наверняка уже есть такие, — он на секунду замешкался, подбирая слово, — торговцы. И непростые небось. Они нас с распростертыми объятиями встретят?

— А вот это называется модным словом — конкуренция! — просиял Изя. — Торговля, она, как женщина, любит смелых! А если кто-то из этих… старожилов будет иметь неосторожность выразить недовольство нашим скромным предприятием… Ну, тут уж придется вести диалог! — Он снова выразительно посмотрел на меня. — Если шо, наш уважаемый Подкидыш, как человек интеллигентный, всегда может тактично объяснить людям за нас. Ну там… полешком по голове… или еще каким веским аргументом… Во время такой плодотворной дискуссии, шоб ви знали, иногда случается, шо капитал конкурента… э-э-э… переходит в более надежные руки! И станем мы тогда не просто какими-то майданщиками, а самыми главными, самыми жирными, самыми уважаемыми жабами на всем этом каторжном болоте!

— Я не хочу быть жабой, — вдруг серьезно и с неподдельным возмущением прогудел Тит.

Последовала немая сцена. А потом мы все, включая Изю, прыснули со смеху. Фомич закашлялся, Сафар впервые за долгое время улыбнулся во весь рот. Тит недоуменно смотрел на нас своими честными глазами, не понимая, что смешного в том, чтобы быть жабой.

— Ой, Тит, золотой ты человек! — отсмеявшись, воскликнул Изя. — Таки с тобой мы точно не пропадем! Ну что, господа, по рукам? Создадим наш маленький нерчинский гешефт?

И тут все посмотрели на меня. То ли разрешения спрашивали, то ли совета… Я пожал плечами с видом «да почему бы и нет».

— Ладно! — посуровев, произнес Фомич, оборачиваясь к нашему негоцианту. — Так и быть, войду в кумпанство. Да только гляди у меня, выкрест: если деньги мои пропадут…

А я задумался, в том числе о том, как это можно использовать. Например, повременить с побегом. Обрасти там жирком, заиметь нужны вещи для долгого путешествия, а там и смазывать лыжи. Были, конечно, у этой идеи и свои минусы, возвращаться придется дольше, да и неизвестно, что может произойти в будущем.

Вместе с Фомичом решили скинуться по десятке целковых, да и остальные вложились кто сколько мог, а там и Зосим-Изя добавил свои кровные, и вышло целых тридцать пять рублей и двадцать восемь копеек.

По закупке решили повременить и покупать товар в Иркутске, до которого нам еще предстояло добраться. Город там больше и выбор, соответственно, тоже, да и на транспортировке сэкономим. Правда кой какую мелочовку купили и в Енисейке у местных умельцев, а именно пару комплектов игральных костей, причем не очень дорого, по десять копеек за комплект.

Перед отправкой нас всех прогнали через баню. А все вещи, кроме кожаной обуви, пришлось сдавать в прожарку, так как у многих были вши. За отсутствием тюремного парикмахера мы не смогли постричься, снять щетину с лиц. Такими же обросшими, как и приехали, вернулись после бани.

И на следующий день нас снова погнали по этапу в Иркутск, путь не отличался от предыдущих.

В Иркутске нас настигла удивительная новость: оказалось, нерчинский завод, где, как предполагалось, мы и будем отбывать каторгу, закрыт, и теперь мы пойдем намного дальше Нерчинска — куда-то на северо-восток Забайкалья, на реку Кара.

Узнали мы это сидельцев иркутского Тюремного замка, причем все они по этому поводу были просто в трауре.

— Худо наше дело, братцы. Посылают нас к Разгильдяеву, на реку Кара, аж за Яблоновый хребет!

— Название-то какое — Кара!

— Да, там почитай, что и ад, — подтвердил враз помрачневший Фомич. — Десять лет назад от нас с нерчинского завода многие тыщи работных людей забрали туда, золото мыть. Потом некоторые вернулись больными. Сказывают, ужос там! А командует там Иван Разгильдяев. Он, сказывают, обещался губернатору на Карийских промыслах за год сто пудов золота намыть, при условии, если с нерчинских заводов дадут ему сколько надо рабочих! Ну и все. Вот тогда-то я, проведав, что тоже меня отправят на Кару эту, взял ноги в руки и рванул до дому. А ведь всего три года мне оставалось отбыть! Эх… Жаль, право, жаль, что закрыли нерчинский завод! Там место хоть и страшное, но обжитое. А на Каре этой — беда-бедешенька! Хлебнем мы там, братцы, узнаем почем фунт лиха.