— Берите, братцы. Обчеству жертвую! На общее дело!

Мы с Чурисом тут же кинулись будить хозяина. Прохор Емельянович, увидев самородок, сначала опешил, а потом глаза его загорелись такой неприкрытой жадностью, что стало даже страшно.

— Откель?! — просипел он, судорожно сглатывая.

— В реке нашли, — быстро соврал Чурис. — Давно уже. С собой таскали.

Прохор долго молчал, вертел золото в руках, потом ушел в избу, вернулся с весами. Взвесил. Снова подумал.

— Ну, мужики… Куплю, — наконец выдавил он. — Но — молчок! Никто ничего не видел, не слышал. И цена не по-городскому. Здесь у нас рубль иной.

— Да нам не богатства ради, — сказал я. — Нам сани! Три упряжки добрые! С лошадьми крепкими! И харчей побольше — муки, сухарей, рыбы, соли! Мы тайной тропой уйдем — и поминай как звали. Ты нас не видел, мы тебя не знаем.

Он кивнул. Закон — тайга, медведь — прокурор. Ну и золото — главный аргумент.

— Ладно. Через день все готово будет. Договорились — и забыли.

Через два дня мы уезжали из гостеприимной деревни уже не пешком. Три упряжки: одна под вещи и припасы, две — под людей. Лошади — крепкие, якутские, копыта подкованы. Две кобылы, один мерин. Розвальни — что надо, одни сани даже с меховой полостью! Жена Прохора напекла нам хлеба из нашей же муки — теперь мы были с хлебом! Взяли еще овса, сена, пару пимов про запас. Прощай, бедность! Здравствуй, неизвестность на колесах!

Лошади фыркали, копыта стучали по насту. Мы тронулись ранним утром. Прохор велел своему мальчишке-работнику показать нам просеку, уводящую от тракта в глубь тайги. Тот молча кивнул, залез в передние сани, ткнул рукой:

— Туда.

Через час мальчишка спрыгнул и молча ушел обратно. Мы остались одни посреди белого безмолвия, но теперь — на санях!

Первый день прошел спокойно. Ехали, сменяя друг друга на облучке, кормили лошадей. Снег в долине был плотный, сани шли легко. Тайга редела, начались холмы, перелески — Забайкалье.

День был солнечный, снег слепил глаза. Я натянул берестяные очки-чиманы.

— Владимир Сергеевич, вы бы тоже надели! — заметил я Левицкому. — Снежная слепота — штука паскудная!

— Я, кажется, потерял свои… — растерянно пробормотал тот.

— Да не беда! Чурис, сними коры вон с той березы! Сейчас вырежем!

— Да ладно, не стоит, — отмахнулся Левицкй. — Все равно скоро в лес въедем, там тень.

И точно, вскоре мы снова оказались в лесу — вековые кедры, лиственницы. Тишина, покой. Только снег хрустит под полозьями да лошади фыркают. Шли тяжело — снег в лесу был рыхлый. К обеду погода испортилась, поднялась пурга. На открытых местах ледяной ветер резал лицо, забирался под тулупы.

— Ну шта, начальник? Мож, привал устроим? — спросил озябший Тит. Я посмотрел на небо. — Рано еще. До леса дотянем, там и встанем. Не в поле же ночевать!

Спустились в логовину, начали подниматься к лесу на той стороне. И тут… из леса донесся вой. Далекий, тоскливый, от которого душа ушла в пятки.

Софрон остановил лошадь, смачно выругался:

— Твою ж налево… Приехали!

— Волки? — тревожно спросил Левицкий, хватаясь за ружье.

Захар затрясся и начал мелко креститься.

— Они, родимые… — протянул Фомич. — Не боись, вашбродь!

— Робяты, порох сухой? — крикнул я тем, у кого были ружья.

— Должон быть! — бодро отозвался Чурис.

— Стрелять-то помнишь как?

— Обижаешь, начальник! Нас при Палкине так муштровали — на всю жизнь наука!

Тут вой повторился — ближе, и уже с разных сторон. Весь лес выл!

— Да их тут стая! — забеспокоился Изя. — Они же нас сожрут! Вместе с гешефтом!

— Сплюнь, дурак! — рявкнул Фомич.

Из-за поворота недалеко от дороги на снег вышли ОНИ. Серые, поджарые тени. Семь штук. Стояли и смотрели на нас желтыми глазами.

Ждали. Нас ждали!

Обед приехал!

Глава 21

— Вот оне голубчики! Нарисовались, не запылились! — проворковал Софрон, неуклюже сдергивая с плеча ружье. — Эвон, выстроились! Щас я им!..

Грохнул выстрел. Рядом с мордой матерого вожака взметнулся фонтанчик снега. Отличный выстрел! В молоко.

— Тьфу ты, мазила! Руки-крюки! — злобно заорал Захар из передних саней. — Дай сюда ружье, солдат недоделанный!

Волки, кажется, от грохота на секунду дрогнули, но быстро опомнились. Прижимаясь к снегу, они начали растекаться по сторонам, беря нас в полукольцо. Из леса тут же выскочили еще тени — два, три, пять… Стая оказалась больше, чем казалось. Штук двадцать голодных глоток. Пир намечается!

— Корнет, стреляйте же! Какого черта?! — заорал я Левицкому, который сидел рядом и с каким-то отстраненным аристократическим любопытством разглядывал приближающихся хищников. Будто в театре, а не на пороге смерти. Я схватил его и встряхнул. — Чего ждем?! Приглашения на ужин?! Вали их, твою мать!