Я подумал, ответил осторожно:

— Люди разные, ваше высочество. Один рождается высокого роста, другой низкого, один быстрый, другой медленный, один умный, другой дурак. Но даже умные… они разные. Большинство сразу соображают, где урвать, чем попользоваться, а другие видят куда несут воды реки и в какие моря их вливают. Ваше высочество, люди видят то, что хотят видеть, а не то, что есть на самом деле. Правда бывает неприятной. Если жить в болоте, но считать, что в райском саду, то так в болоте и останемся. И дети наши будут болотниками.

Он нахмурился.

— Мы в болоте?

Я спросил учтиво:

— Вам правду или лизнуть?

Он поморщился, буркнул недовольно:

— Давай горькое.

— А может сказать что-то приятственное? — предложил я. — И вам хорошо и мне с барского плеча шубейка…

Он нахмурился.

— Перестань ковыряться в ране.

— Людям жаждется побед, — сказал я, — вот и начинается, что мы самые-самые, вон как непобедимого Бонапарта побили… На самом деле, Бонапарт бил нас до вторжения в Россию и после того, как вернулся во Францию. Ни одного сражения мы у него не выиграли!.. Даже потом он бил нас и во Франции, но мы для народа говорим только о своих сокрушительных победах. Ну ладно, это для народа, но зачем самим в это верить?

Он молчал, буравил меня тяжёлым взглядом. Я тоже умолк и смотрел на него с вопросом в глазах.

Наконец он сказал так же тяжело:

— Если считаешь, что Император наделал ошибок, почему не позволил бомбистам сделать своё, как считаешь, правое дело?

Я сжал челюсти, мозг разогревается, мыслям тесно, наконец ответил с неохотой:

— Нельзя зло уничтожать ещё большим злом.

Он продолжал буравить меня взглядом, я вынужденно пояснил:

— Все люди, все человеки. Бомбисты, при всей чистоте их помыслов, наивные дураки. Так ситуацию не исправить, а ввергнуть страну в ещё больший хаос. Исправлять ситуацию лучше всего сверху. Не знаю, получится ли это у Государя Императора, но другие способы ещё хуже.

Он навалился грудью на стол, поставил локти на столешницу и вперил в меня буравящий взгляд.

— Ты, как я слышал, уже взялся исправлять по-своему? Наладил выпуск новых винтовок уже не в своей мастерской, а на заводе?

Я чуть наклонил голову.

— Я делаю своими скромными силами то, что власть должна была сделать пять лет назад. И тогда бы коалиция не посмела даже сунуться в Чёрное море.

Он скривился, словно укусил больным зубом крепкое яблоко.

— Ты говорил, потерпим поражение?

— Несомненно, — подтвердил я. — Зато стыд и позор заставят нас встряхнуться и спешно догонять Англию и Францию по части развития.

— Вооружений?

Я сдвинул плечами.

— Теперь вооружения зависят от экономического роста. Добывать руду на Урале и везти гужевым транспортом в Санкт-Петербург?

Он не слушал или почти не слушал, спросил внезапно:

— А те великолепные винтовки, о которых мне доложил светлейший князь Горчаков, равны по мощи англицким?

— Лучше, — ответил я не без скромной гордости. — Втрое. Ваши эксперты проверили. Можно и канцлера Горчакова считать экспертом.

Он спросил с затаённой надеждой:

— А если перебросить их в Севастополь?

Я вздохнул.

— Гужевым транспортом? По раскисшим от грязи дорогам и по болотам?.. Война кончится раньше. Это надо было делать хотя бы пару лет тому, ваше высочество.

Он отмахнулся.

— Вот-вот, я высочество, а не величество… и что-то мне корону принимать уже не хочется.

— Проблема от этого не уйдёт, — напомнил я. — Кто бы не принял, разгребать это говно, простите за мой французский, придётся голыми руками. Хотите на кого-то переложить merde, а самому остаться faire le menage?

Он вскочил, полыхнул гневом, лицо стало багровым, а фигура угрожающе раздулась. В кабинет мгновенно ворвались два могучих стража, крепко ухватили меня под руки.

Я, тоже злой и взведённый, как же этот дурак не понимает, смотрел на него зло и без страха. Он тяжело дышал, грудь поднимается и опадает, как кузнечные меха, затем рухнул в кресло, словно у него отказали ноги, сделал стражам отметающий жест.

— Оставьте его.

Они отошли и, встав у стены, прикинулись мебелью. Я не двигался, сейчас решается не просто многое, а вообще быть мне или не быть, думай, Вадбольский, думай.

Он вздохнул пару раз тяжело и надсадно.

— Курсант… А кто, по-твоему, всё это разгребает? Вас не учили чинопочитанию?

— Только почитанию Отечества, — ответил я. — И его ценностей.

Он вздохнул, лицо чуть осунулось.

— Ах да, потомок мятежников.

Я сказал с достоинством:

— Ваше высочество, субординация важнее чинопочитания.