Ну, возможно, что и он, и фрау Элли просто добрые люди, может же быть такое исключение!

Но они враги, они преклоняются перед своим сумасшедшим зверем фюрером и кричат ему: «Хайль Гитлер!»

Почти целый день Лина проводила только вдвоем с ребенком. Она убирала в комнатах, готовила очень скромный, экономный обед, гуляла с малышкой. Когда бубхен спала — стирала, штопала. Иногда, вытирая пыль с книг, она невольно перелистывала странички. Как давно она не читала книжек!

Хорошо еще, что Ирма была спокойным ребенком. Она сидела где-то в уголке дивана и играла своими целлулоидными игрушками. Если же она начинала ныть, Лина читала ей вслух стихи Гейне, Гете.

...Тогда, давным-давно, они с Таней начали читать Гейне. Танин отец, заметив их увлечение, подарил Тане четыре тома сочинений Гейне в синей обложке, на немецком языке, изданные в Москве. Они читали вдвоем, Лина совсем хорошо, Таня похуже.

«Что это за люди, — думала Лина о немцах, — у них были Гете, Гейне, Бетховен, а они смогли разрушить нашу Лавру…»

Гете, Гейне, Бетховен...

В гостиной стоял рояль. На нем никто никогда не играл. Он стоял тут как необходимая принадлежность каждой буржуазной семьи, признак определенного достатка.

Как давно это было, когда Лина садилась за свой белый кабинетный рояль и играла по три-четыре часа в день. Потом и самой становилось неловко, что так отдавалась этому наслаждению.

Таня и дедушка очень любили слушать «Патетическую сонату», а ее мама «Карнавал» Шумана, «Aveu», и Лина не стеснялась им играть.

...Бетховен, Шуман, Шуберт... давние, великие, добрые друзья, из такой теперь далекой для нее жизни! Как странно! Там, в далеком Киеве, они были друзьями, а здесь, на своей родине, огромные фолианты с бессмертными произведениями лежат немыми, никому не нужными.

Лина, конечно, не осмелилась спросить фрау Элли, почему та никогда не играет. Ведь в детстве ее, наверное, учили играть. Но самой Лине иногда безумно хотелось сыграть не только то, что она учила со своими учителями — Бетховена, Шумана, Шуберта, Чайковского, ей хотелось подобрать те песни, которым она научилась в дороге и в лагере от девочек. Когда она вспоминала их, а вспоминала их каждый день, каждый час, в ушах звенела песня Килинки:

Ой прилетiв чорний ворон

Та й пiд саму хату,

Загадав вiн iй дорогу

У неволю кляту.

Но это было бы просто дико — играть тут! И Лина лишь осторожно, словно поглаживая, несколько раз в день проводила тряпочкой по клавишам и тихонько напевала Килинкины песни. Под песни бубхен хорошо засыпала.

Напевала и вспоминала девушек. Что с ними? Как они там, самые родные подруги? Таня отошла в такое далекое «доисторическое» прошлое, словно в совсем другую жизнь. А тут, близко, в этом же городе, за колючей проволокой в блоке № 7 на нарах и под нарами спят ночью самые родные для Лины люди. Утром их будят, и под охраной они идут на фабрики... Работают до поздней ночи, небольшой перерыв на обед — баланда, пахнущая чем угодно, только не едой...

Поздними вечерами, прижавшись друг к другу, пишут письма домой, читают горькие скупые строчки, пришедшие оттуда. Вспоминают ли ее, Лину? Конечно, вспоминают. И ей становилось стыдно за то, что она так спокойно живет, работает старательно на своих врагов. И они, враги, как-то странно ведут себя... Однажды вечером фрау Элли проверяла ученические тетради. Лина постучала в двери, чтобы сказать, что бубхен уже спит, и узнать, надо ли готовить ужин, или подождать господина доктора.

Вдруг фрау Элли спросила:

— Вы были пионеркой, Лина?

— Была, — не задумываясь, ответила Лина и, подняв голову, посмотрела прямо в глаза фрау.

— А вы слышали когда-нибудь о Карле Либкнехте, о Розе Люксембург?

— Конечно. У нас даже маленькие дети знают о них. У нас были пионерские отряды имени Карла Либкнехта, а многие фабрики носят имя Розы Люксембург. — Она на минуту остановилась. Вспомнила улицу Розы Люксембург в Липках, недалеко от которой жили и они...

Родной Киев встал перед глазами, и она заговорила быстро-быстро, сама не понимая почему. Все равно она была уже за решеткой, что еще ее может ждать?

— У нас была улица Карла Маркса, а на ней детский театр... И в нашей школе был пионерский отряд имени товарища Тельмана.

Фрау Элли побледнела, с ужасом посмотрела на Лину и махнула рукой, будто почувствовала, что словами не остановить этот неудержимый поток, который прорвался вдруг, как ручей весной.

— Still, Madchen, still!6 — прошептала она. — Хватит, не надо.

Лина, опустив глаза, смотрела в пол.

— Сколько вам лет, Лина? — спросила фрау Элли.

— Десятого марта исполнится восемнадцать. Готовить ужин, фрау Элли?