Глаза Тани сразу наполнились слезами...

— Я не знаю, откуда он узнал. Мама... очень многих забрали в Германию... Девочек... Ребят...

— Танечка... я тебе уже говорила об этом...

— Мама... В Германию угнали и Лину... Она никуда не могла выехать.

...Я знала, какое это горе для Тани. Лина — ее самая близкая подруга, это была дружба, которая, зародившись в тринадцать-четырнадцать лет, остается на всю жизнь. Я тоже очень любила Лину, способную, развитую девочку, немного замкнутую и нелюдимую из-за разных семейных драм, но в нашей семье она была совершенно своей, и особенно любил ее наш дед, любил слушать, как она играет. Мы даже решили ничего ему не говорить, но, конечно же, сказали...

А потом я рассказала об увиденном в палате № 5.

— Что это за женщины! — говорила я. — Настоящие героини! Александра, Оля, обе Тони. А держатся так, словно ничего необычного и нет в их жизни.

— Мама, ты поедешь к ним опять, правда? — спросила Таня.

— Обязательно! А как же иначе!

Я поехала в ближайшую субботу. Позвонила Наташе Малышевой и поехала. Какой хорошей получилась встреча — будто давних и близких знакомых! Но в этот раз я пробыла недолго. Вере накануне сделали операцию, и она плохо себя чувствовала. Я села около нее, поила, меняла компресс, потом посидела немного возле Оли, которая жадно расспрашивала, что нового в литературе, что ставят в театре. Она много читала и всем интересовалась.

Но к Вере зашел главврач, у нее повысилась температура.

Я пообещала вскоре опять приехать, потихоньку попрощалась со всеми и ушла.

Я звонила потом Наташе — расспрашивала о Вере, Саше, Оле, обо всех. Но как-то закрутилась со всем, с работой, Таня заболела, а затем дед — пришлось положить его в больницу, и оттуда он уже не вышел...

Не то что часа, минуты свободной не было — даже к деду ежедневно забегать не получалось, хотя мне и дали для этого пропуск. Но он не жаловался, он все понимал, он говорил:

— Ну, беги, беги быстрее к детям. Увидел тебя — и довольно. У меня все хорошо. Все как надо, я тут в тепле, за мною ухаживают. А Андрей там, может быть, на снегу... в лесу... не надо обо мне беспокоиться. Я уже отжил свое. Если бы только знать, что их уже выгнали.

Перед смертью он неожиданно спросил:

— Есть письмо от Андрея?

И я не смогла ему солгать.

— Только бы знать. Одно только слово о нем. Ну, беги, беги к детям. К Андрейчику. К Тане.

Но в тот последний вечер я никуда не спешила. Я сидела и держала его за руку, так он и умер, словно отошел — тихо и смиренно.

На кладбище за городом я выбрала место под высокими соснами.

Ко мне подошла молодая, скромно, но аккуратно одетая женщина, заплаканная, грустная.

— Вы много дали, чтобы выкопать могилу? — спросила она. — Я видела, вы договаривались с могильщиками… У меня умер ребенок. И мне нечем заплатить. Я потеряла хлебные карточки. Сюда шла и потеряла. Что мне делать? Я тут совершенно никого не знаю...

Она была в отчаянии.

— Хотите положить в эту могилу? — сказала я и прибавила тихо, вспомнив нашего дедушку: — Он очень любил детей...

...Он и вправду не мог равнодушно пройти мимо ребенка, обязательно, бывало, улыбнется, скажет что-то приятное матери.

— Как я вам благодарна, — сказала женщина и заплакала еще сильнее. — Я здесь совсем, совсем одна.

И на следующий день в могилу под высокими тремя соснами опустили гроб нашего дедушки и маленький гробик ребенка, и женщина плакала вместе с нами.

С кладбища мы возвращались втроем. Женщина попросила разрешения при случае зайти к нам.

Вскоре она пришла к нам вечером.

— Как было с ним тяжело, — сказала она и заплакала, — он ведь уже здесь родился, а без него еще тяжелее. Во сто крат тяжелее. Хотя я была с ним одна-одинешенька.

— А где же ваш муж? — спросила я.

— Мы с ним разошлись, — ответила она, краснея, — но я не жалела об этом. Я очень радовалась ребенку — и вот не уберегла, туберкулезный менингит. — И женщина снова заплакала.

— Но вы же не виноваты, — успокоила я ее. — А откуда вы сами?

— Я из Белой Церкви, из-под Киева!

Мы оставили Полю — так ее звали — пить чай, старались ее развлечь, хотя и самим было грустно.

Я рассказала ей о своей работе, о выступлениях.

— Тяжело теперь женщинам, — сказала Поля. — Вот и вы вынуждены вертеться.

— Разве это тяжело? — возразила я. — Вот я недавно выступала в женском госпитале... — И я рассказала ей о палате № 5.

— Даже не знаю, что хуже, — сказала Поля, — или похоронить, как я, или не знать и, может быть, всю жизнь не узнать, что с твоим ребенком.