Шрифт:
Умаявшись, Елена Гавриловна поставила лопату и оперлась на нее. Алтунин увидел, сказал:
— Зря я наверно затащил вас в этот котел? Выбирайтесь! Обойдемся!
Она снова принялась за работу. И работала, не останавливаясь, потому что не хотела, чтобы он жалел ее. А Прохор Никитич все-таки жалел, старался прихватить снег, который накапливался возле нее. И даже несколько раз предлагал ей отдохнуть, не гнаться за мужчинами. А когда усталые, обожженные ветром, они вернулись в теплую комнату депо, он сказал чистосердечно:
— Так вы не сердитесь на меня за давешний разговор, пожалуйста. Не люблю защитников. И шума не люблю тоже. Честное слово.
Елена Гавриловна недоуменно пожала плечами.
— Не пойму я вас, Прохор Никитич. Сами деретесь, а меня какому-то смирению учите. Что же это?
Он достал из кармана папиросы, хотел закурить, но, вспомнив, что перед ним женщина, отложил их в сторону.
— Видите ли, — как бы заново начал беседу Алтунин, — отказ от защиты — это не призыв к смирению. Это, если хотите знать, стремление уберечь силы.
— А что значит «шума не люблю»? — продолжала допытываться Чибис. — Выходит, Сахаров отменил заседание бюро, а мое дело соглашаться, да?
— Зачем соглашаться. Стойте на своем, если считаете, что вы правы.
— Да, но заседание бюро все-таки отменено.
— Ну и пусть, а вы соберите коммунистов на беседу или просто для совета. А то и на летучке потолковать можно.
— Ах, вон что! — догадалась Чибис, и на лице ее появилась улыбка. — Я тоже об этом думала. Дело, конечно, не в форме.
Наступило молчание. Алтунин снова притянул к себе папиросы. Однако закуривать не решался. Он ждал, что, возможно, Елена Гавриловна кивнет ему, мол, хватит вам терпеть, дымите. Но тут в комнату вошел Сахаров. Откинул воротник, вытер платком лицо, спросил встревоженно:
— Что с паровозами?
Алтунин промолчал. Елена Гавриловна тоже не произнесла ни слова.
— А меня Кирюхин поднял с постели, — продолжал Сахаров. — Иди, говорит, срочно.
— Почему же вы у него не спросили, что с паровозами? — улыбнулся Алтунин.
Вошедший чуть не поперхнулся от возмущения. Он сказал с сердцем, что пришел в такую пору не шутки шутить, а серьезно разобраться в том, что происходит.
— Не с паровозами надо разбираться, а с людьми, — заметил Алтунин. Он хотел сказать еще, что секретарю парткома следовало бы не ждать звонков начальника отделения, а самому быть в курсе того, что происходит. Но его прервал дежурный. Распахнув дверь, он торжественно сообщил:
— Прохор Никитич, тепловозы пришли. Сразу четыре. И еще один передает нам Широкинское отделение. Только что звонили. Через день-два получим.
— Отлично! — воскликнул Алтунин и следом за дежурным направился в глубь цеха.
Там в распахнутые ворота вместе с гигантскими валами бурана вползали одна за другой новые машины.
14
На следующий день перед вечером вернулись из рейса Дубков, Сазонов-младший и Синицын. Роман Филиппович сразу же пошел докладывать начальству о поездке, а Юрий с помощником еще долго хлопотали у тепловоза. Они тщательно просмотрели двигатели, навели порядок в обоих машинных отделениях, насухо протерли весь корпус, от колес до выхлопных труб на крыше, и лишь после этого присели отдохнуть возле батарей парового отопления.
Появился Сазонов-старший. Скинув шинель и шапку, он торопливо пригладил седенькие волосы и подошел к тепловозу.
— Опоздал, батя, — чуть насмешливо сказал Юрий, не вставая со скамейки. — Уже отдраили. Не придерешься.
— А ты не спеши считать барыши, — заметил тот, деловито сажая на нос очки в роговой оправе. Затем он достал из кармана белый платок и провел им по холодному металлу. На платке появилось темное пятно. Александр Никифорович повернулся к сыну:
— Видал?
— Ну, видал, — как можно спокойнее ответил Сазонов-младший.
— Чего же ты мне мозги туманишь: «Отдраили»!
Задремавший было Синицын поднял голову, поморщился.
— Ох и папаша у тебя, Юра, одно наслаждение.
— Не волнуйся, — шепнул ему Юрий. — Сейчас мы его остудим.
Он подошел к отцу, повертел в руке взятый у него платок и возвратил со спокойной усмешкой:
— Чудной ты, батя. Ну кто же к металлу чистым платком прикасается? Ведь платок даже от носа грязным делается.
— Ты мне про нос не толкуй, — повысил голос Александр Никифорович. — Нос принадлежность сугубо личная, а тепловоз народный. Так ты имей к нему достойное отношение.