А вот и лагерь. Сперва между деревьями показалась решетчатая сторожевая вышка с фанерным куполом. Потом обозначились верхушки палаток, поставленных строгими рядами. За палатками развернулось ровное, похожее на стадион, травяное поле, где стайки ребят уже вовсю гоняли мячи, расставляли флажки для спортивных соревнований.

Прохор Никитич был возбужден ожиданием встречи с Наташей. Он уже представлял, как она бежит ему навстречу, встряхивая косой, перевязанной белой лентой.

Но тут Алтунин вдруг увидел такое, что вначале он даже не поверил своим глазам. Что за чудо? Шагах в десяти от него, на траве, сидели Наташа, Елена Гавриловна и Вовик.

«Привидение, что ли? — подумал Прохор Никитич и тщательно потер пальцами лоб. Но ничего от этого не изменилось. Елена Гавриловна действительно сидела с детьми и вела какой-то веселый разговор.

«Значит, она обогнала меня на автобусе, — решил Алтунин. — Значит, и Вовика она вчера уговаривала не просто на прогулку, а именно сюда, в лагерь. А я-то ничего не понял. Эх, чудак, чудак!» Но едва успел он подумать об этом, как подбежала Наташа, обвила руками шею отца и, захлебываясь от радости, сообщила:

— А я уже знала, что ты придешь! А мы уже ждали тебя!

Подбежал и Вовик. И тоже обнял отца за шею. Так в обнимку с детьми и подошел Прохор Никитич к Елене Гавриловне.

— Ну и ловко вы меня… Как на ринге, прямо на середину ковра…

У нее лицо горело от смущения, и глаза словно упрашивали: «Не сердитесь, пожалуйста, хорошо ведь получилось».

Но Прохор Никитич и не думал сердиться. Наоборот, ему сейчас хотелось обнять Елену Гавриловну и крепко, крепко расцеловать за то, что она привезла сюда Вовика, и еще за то, что была она сегодня какой-то необыкновенно простой и ласковой.

Между тем в лагере делалось все оживленнее. К Наташе то и дело подбегали подруги, уводили ее в сторону, о чем-то сговаривались. Вовик не отставал от нее ни на шаг. А Елена Гавриловна, оставаясь наедине с Прохором Никитичем, все время лукаво улыбалась, как будто угадывала его переживания. Он сказал ей шутливо:

— Издеваетесь? В другой раз не проведете.

Она рассмеялась, гордо откинув голову.

Когда сидеть на солнце стало очень жарко, Прохор Никитич пригласил Елену Гавриловну в тень, под деревья. Дети по-прежнему подбегали к ним, что-нибудь сообщали и снова убегали. Потом Наташа вдруг объявила, что Вовика она уведет в городок натуралиста, потому что наступило время кормить птиц и зверей.

— А вы пока погуляйте! — тоном взрослой посоветовала Наташа. — Можно сходить к реке. Здесь и тропка есть.

— Хорошо, хорошо, — сказала Елена Гавриловна, — мы обязательно сходим к реке.

— Правильно, к реке сходить не мешает, — сказал Прохор Никитич. — Я давно не был у воды…

Показанная Наташей тропинка вела через самые густые заросли дубняка. Местами ее совершенно заслоняли густолистые ветви, и, чтобы пробраться сквозь них, требовалось немало усилий. Но, несмотря на это, Елена Гавриловна шла впереди. Энергично раздвигая ветви, шутила:

— А вдруг начальник и секретарь партбюро заблудятся. Что тогда?

— Подадим сигнал бедствия, — отвечал Прохор Никитич.

— А если услышит Сахаров?

Прохор Никитич пристально смотрел на Елену Гавриловну, на ее полные розовые руки, на пышные волосы, красиво рассыпанные по открытой шее, и думал: «К черту все. Сегодня я, кажется, скажу ей. Скажу непременно».

— Лена! — произнес Прохор Никитич.

Она повернулась. Впервые он назвал ее так просто и ласково. И у нее возникло сомнение: «Может, ослышалась?» Не зная зачем, она быстро-быстро пошла по тропинке дальше.

— Лена-а-а! — снова позвал Прохор Никитич и тоже ускорил шаги.

Недалеко от реки, где заросли дубняка расступились и в глаза ударила свежая синь воды, Елена Гавриловна остановилась.

— Лена, — уже тихо произнес Алтунин. — Я хочу сказать тебе… Я хочу сказать… — Он сильно волновался и никак не мог скрыть этого. — Ты очень хорошо сделала, Лена, что привела Вовика. А еще я давно решил…

Их разделял небольшой куст дикой смородины. И Прохору Никитичу казалось, что именно куст этот мешает ему говорить без волнения. К тому же где-то рядом, в чаще, изо всех сил заливалась малиновка.

— Эх, и печет! — сказал Ракитин, потирая плечи и поглядывая на Зиненко.

— Дюже, як на жаровни.

Они стояли по пояс в воде и щурились от яркого солнца. Вокруг играла рыба. Словно кто-то выдергивал из прохладных глубин серебряные блесны и тут же ронял их обратно в воду.

— Ладно, Аркадий, давай выбираться, — предложил Ракитин, — а то моя Полина Поликарповна тревогу поднимет. Мы ведь от дома отдыха километра за полтора уклонились.