— Однако наживать на пачке сигарет по рублю он не стеснялся, — усмехнулся Гунтис Грутул.

— Где-то надо было ему и в барина поиграть. Короче говоря, за пять месяцев эта группа продала бланки почти на пять тысяч, — сказал Скрастиньш. — Кроме двоих, все покупатели установлены. Двое — приезжие, но мы их найдем. Бланки были куплены по двести рублей, а талоны — по тридцать. Продавали по триста и по пятьдесят. Так что они не только свои деньги хотели вернуть, но и нажиться. Богданов сказал, что по завершении «операции», при конечном расчете Хуцишвили и Курику было обещано по пять тысяч. Но никто больше это не подтверждает, хотя лично я тут верю Богданову. Не станут Хуцишвили и Курик даром так стараться! Тем более Хуцишвили: он самый матерый из них и уже сидел за спекуляцию.

Хуцишвили так объяснял следователю тот факт, что в его квартире обнаружили огромное количество одинаковых вещей:

— Это просьба друзей из Тбилиси, родственников. Просили, я приобретал. Кое-что мое, кое-что моей жены.

— Семнадцать вельветовых брюк для кого вы купили?

— Это просил меня брат Гоги, его жена Этери, их соседка, потом родственники в деревне.

— А десять кожаных мужских пальто?

— Тоже родственники просили. Это очень легко проверить. Позвоните в Тбилиси.

— Ну, а сигареты?

— Для себя, для жены.

— 430 пачек?

— Они редко попадаются...

— Вы же не курите!

— Хорошие — курю.

— А где вы все это купили?

— Вай! — воскликнул Хуцишвили. — Рига — портовый город. У моряков можно все купить. И на базаре продают. Купить здесь не проблема. Поэтому меня и просят.

— Вы уже год не работаете. На что вы живете?

— Моя семья очень скромно живет. Мы тратим сто пятьдесят рублей в месяц. Кроме того, у меня были кое-какие сбережения.

— Какие, если не секрет?

— Какой секрет! У меня вообще нет секретов. Тридцать тысяч.

— А откуда у вас доллары, марки ФРГ?

— Это я, как дурак, попал. Один человек попросил пятьсот рублей, а взамен оставил валюту. И не отдал деньги, вообще пропал. Я сам не знаю, что мне с долларами делать...

Допрашивать Хуцишвили оказалось нелегко. Хотя было совершенно очевидно: если человек не работает, а имеет в доме тридцать тысяч рублей и на пятьдесят тысяч — импортные и дефицитные вещи, а также золото, серебро, драгоценности и иностранную валюту, — все это не праведным трудом нажито. И хотя Хуцишвили объяснял, что все эти вещи куплены по просьбам многочисленных родственников, Скрастиньш все-таки установил факты совершения им спекулятивных сделок: продажа кожаных пальто, модных сапог, серебряных цепочек. Правда, для этого ему пришлось еще раз съездить в Тбилиси. Там с помощью грузинских коллег он нашел тех, кому Хуцишвили втридорога продавал вещи.

Дело завершено. Десять толстых томов лежат на столе Яниса Скрастиньша — следователя по особо важным делам. Десять томов, итог кропотливой напряженной работы его самого и его товарищей.

Рядом на столе стопка бумаги, на верхнем листе написано: «Обвинительное заключение». Девяносто девять страниц займет оно. И когда Янис Скрастиньш поставит последнюю точку, он вздохнет и скажет вошедшему к нему в кабинет Гунтису Грутулу:

— Все! Покончил с этой мразью. Никогда больше не увижу «роскошного» Хуцишвили, «невинно страдающего» Мережковского, мерзавца Курика. В субботу пойду с сынишками в лес. Весна приближается. Чуешь? Люблю это время.

Но он не пойдет в субботу в лес, потому что в среду на территории республики произойдет злодейское убийство и следствие по делу будет поручено ему.

Что же касается изобличения Сергея, Магомеда и Гурама, то это уже другая история...

Девятого марта в маленьком старинном городке Калужской области, на дальней его окраине, в начале двенадцатого ночи заполыхал дом. Большой, добротный деревянный дом. Вокруг стояли такие же дома, поэтому выбежавшие соседи с опаской поглядывали на пожар. По их рассказам, вначале огонь появился в окнах, загорелось внутри, потом пламя набрало силу, вырвалось наружу, охватило чердак. Оконные переплеты, деревянные перегородки, двери глухо похрустывали в огне, будто на чьих-то крепких зубах. А когда заполыхала крыша, послышалась настоящая пальба — раскаленный шифер стрелял оглушительно и часто. В сухих комнатах, на просторном чердаке, в продуваемых сквозняками коридорах огонь гудел басовито, уверенно, даже с какой-то деловитостью, словно был занят важной срочной работой.

В двадцать три часа десять минут местная пожарная команда получила первое сообщение по телефону. Машины уже вырвались со двора, уже неслись по пустынным улицам, затянутым весенним ледком, а звонки все продолжались. Пожар был виден едва ли не со всех концов городка. Мечущиеся красноватые блики вызывали тревогу, и люди, в спешке набросив что-нибудь на плечи, выходили из домов: не перекинулось бы пламя через заборы, не побежал бы огонь по деревьям, не полетели бы искры на чердаки, набитые сеном. От жара парили, дымились ворота, таял снег, выгибались и умирали голые ветви деревьев. Когда прибыли пожарники, весь большой дом являл собой громадный костер, к которому и на десяток метров невозможно было подойти. Снег вокруг дома сошел, стек ручьями. Показалась жухлая, мертвая трава, оттаяла земля, образовалась грязь и тут же просохла. За время пожара над домом словно бы пронеслось несколько месяцев. Продлись пожар еще полчаса — и, возможно, появилась бы зеленая трава.

Но пожарникам удалось победить огонь. Вначале они через выгоревшие окна сумели закачать в дом пену, сбить и подавить пламя, лишив его нижнего жара, а потом залили водой крышу. На обожженном пороге среди осевшей пены и шипящих головешек пожарные увидели женщину. Она была еще жива. Ее осторожно вынесли из дома и положили в сторонке на доски. И только тогда в свете фар от машин увидели, что на голове у женщины рана. Она умерла в больнице, едва ее успели туда доставить. Слишком тяжелым оказалось ранение. Как ни странно, на женщине почти не было ожогов. Она лежала в коридоре у самого выхода, и пламя миновало ее, во всяком случае пожарные успели вовремя. Предположение напрашивалось само собой: женщина в панике ударилась головой о какой-то выступ, не смогла в дыму найти выход и потеряла сознание.