Надя

Я не знала, сколько времени провела в проклятой комнате допроса, где гнетущая тишина давила, как каменная плита. Никто не вмешивался в мое одиночество, между тем, в коридоре терпеливо ждал безопасник – тот, с раскосыми глазами, молчаливый, как тень. Когда я вышла, он протянул мне сумку и пропуск. Не поднимая глаз, я взяла их, чувствуя, как пальцы дрожат от усталости и стыда.

Мои шаги по коридору гулким эхом отразились от стен. Выйдя в холл, я направилась к стеклянным дверям главного входа и вскоре оказалась на ступенях. Свежий воздух ударил в лицо, прохладный и резкий, но вместо облегчения я почувствовала, как подкашиваются ноги. Они будто вросли в бетон, отказываясь нести меня дальше. Домой? Зачем? Чтобы запереться в четырех стенах, терзаясь мыслями, перебирая ошибки, ища решение, которого, кажется, не существовало?

Тихо всхлипнув, я оглянулась на офис – высокое, глянцевое здание, чьи окна отражали лучи дневного солнца. Оно возвышалось, величественное и неприступное, как… Рома.

«Если ты полюбишь меня по-настоящему…»

Его слова пропитывали насквозь, текли по венам, как теплый яд. Я пыталась анализировать их, переворачивать, искать скрытый смысл, но все сводилось к одному: я лелеяла свои чувства, но не умела любить его так, как он ждал. В принципе не знала, как любить мужчину. А Роман, с его опытом, видел это и знал, что на таких условиях наши отношения обречены.

Развернувшись, я медленно двинулась обратно ко входу. Решение еще не приняла, но знала одно: здесь, в офисе, мне будет легче. Это маленькое действие. Маленькие шаги, чтобы прийти к чему-то большему.

Пропуск сработал с тихим писком, и охранник на посту, пожилой мужчина с усталыми глазами, даже не взглянул на меня. Словно ничего и не видел утром. Словно ничего не происходило.

Пройдя в ближайший туалет, я задержалась там, чтобы привести себя в порядок. Зеркало отразило бледное лицо с красными следами от слез, растрепанные волосы, помятую блузку… Пришлось постараться, чтобы вновь выглядеть опрятно.

После туалета, я сразу поднялась в столовую, где заставила себя поесть. Осилила целую тарелку сырного супа и рис с рыбой в кляре. Ела медленно, пользуясь преимуществом во времени. Тело кричало о перегрузке: нервы, слезы, стресс – все это не прошло бесследно. Может, поэтому я так бурно реагировала там, где нужно было сдержаться, и недооценивала ситуацию?

Плотный обед вернул покой, и я приняла следующее решение.

Архив находился на предпоследнем этаже, в лабиринте стеллажей и коробок, пропахших пылью и старой бумагой. Помещение было просторным, но тесным от бесконечных рядов полок, уходящих к высокому потолку. Тусклый свет ламп отбрасывал длинные тени, а узкие окна пропускали лишь слабые отблески суетного города. Здесь было тихо, почти умиротворяюще, но в этой тишине чувствовалась тяжесть времени, застывшего в тысячах папок.

Найти живую душу оказалось непросто. Хозяйка архива, Татьяна Ильинична, обнаружилась за одним из стеллажей, со стопкой в руках. Невысокая, с короткой стрижкой кудрявых седых волос, она была одета в старомодный твидовый костюм, который будто пришел из другой эпохи. Ее лицо, морщинистое, но живое, озарилось искренней радостью, когда она узнала, что я – новая помощница.

Женщина приняла меня, как родную, и с энтузиазмом начала рассказывать о своей работе. Ей нужна была подмога, чтобы разобрать старые папки – прежняя коллега ушла в декрет пару месяцев назад, а замену не торопились искать. Я заметила, как глаза Татьяны Ильиничной, карие и живые, вспыхивали, когда она говорила о документах. Женщина относилась к своим владениям с трепетом, будто стеллажи хранили не сухие отчеты, а живые истории. Но за ее энергией я уловила и тень одиночества. Возможно, поэтому она так со мной разговорилась. Но, как ни странно, меня ничуть это не напрягало.

Татьяна Ильинична усадила меня за стол и напоила фруктово-травяным чаем из старого фарфорового чайника. Аромат яблок, мяты и ромашки, которые она собирала и сушила сама, окутал меня теплом. Я не ожидала такой заботы в холодном офисе. Это было как послание свыше, будто кто-то решил поддержать меня в самый темный момент.

Сразу после чая, я приступила к работе, начав с одного стеллажа. К удивлению Татьяны Ильиничны, разобрала его быстро, сортируя папки с методичной точностью. Она следила за мной, одобрительно кивая, и вскоре доверила более сложные документы.

Задача поглотила меня с головой. Перебирать старые отчеты, выцветшие подписи, пыльные листы было на удивление увлекательно. Но мысли о Романе все равно пробивались, как упрямые ростки. Наш разговор, мое поведение в последние дни, его действия на это – я прокручивала снова и снова, и теперь, в тишине архива, без эмоций, все виделось иначе.

Как я могла так рисковать? Мои мотивы теперь казались такими мелочными. Что я пыталась доказать Роману? Свою значимость, утвердиться в его глазах? Я хотела быть для него не просто сотрудницей, а равной, но выбрала глупый, опасный путь. Его жесткость до сих пор обижала, однако она имела вескую причину. Я же знала, с кем связалась – суровый, властный мужчина, живущий в мире тяжелых решений. Почему тогда так опешила?

Вопрос повис свинцовой тенью: смогу ли я принять его таким? Вытяну ли эти отношения?

Ответ лежал на поверхности. Я ведь осталась в офисе и пошла в архив, исполняя его приказ. Я не хотела его терять… Роман стал частью меня, а его мир – моим миром. Я влюбилась, и теперь мысль о расставании разрывала сердце, как острое лезвие. Я желала этого мужчину, даже зная, какой ценой.

Рабочий день пролетел незаметно, но я не торопилась уходить. Хотелось закончить стеллаж, не прерываться в самом процессе сортировки. Татьяна Ильинична пыталась уговорить меня идти домой, однако я убедила ее, что быстро управлюсь. Она оставила мне заварник с чаем и ушла, пожелав доброго вечера. Я осталась одна среди стеллажей, в тишине, нарушаемой лишь шорохом бумаг и далеким гулом города за окнами.