Она читала о том, что огонь — будто живое существо: оно дышит, питается. Иногда он ведет себя как животное, прячась, пока не найдет подходящее место, а потом нападает, загнанный в угол.

Когда огонь оказывается внутри тебя, он пожирает все — воспоминания, надежды, — все, что составляло твое существование, когда ты пребывал в этом мире.

А когда огонь оставляет тебя, ты остаешься пустым и холодным, свет и искра исчезают, и те, кто любил тебя, уже ничего тут не найдут.

«Я чудесно провел время», — сказал Дэвид. Его голос был искажен помехами и расстоянием. Во тьме она могла ощутить угольки каждого из слов, которое произнес ее чудесный ребенок, которые будто жгли ее сквозь одежду.

Сандра очнулась посреди хаоса и разрушения. Темные тени сгоревшей мебели злорадно глядели там, где исчезли стены, холодными и ясно различимыми силуэтами.

По этому серому потустороннему миру бродили пожарные, добивая светящиеся создания там же, где на них натыкались.

Альбом выпал из ее дрожащих рук и шлепнулся в пепел.

«Тссс», — прошептало расплавленное лицо куклы.

— Мэм, позвольте вам помочь, — тихо сказал пожарный рядом с ней. — Только не пытайтесь шевелиться.

Она поглядела на его шлем с маской.

— Я люблю тебя, — прошептала она горящими губами.

Голова в маске молча кивнула; на том месте, где должны быть глаза, под прозрачным пластиком, плясало пламя, и жара растягивала губы в доброжелательную улыбку.

Перевод: Михаил Новыш

Парейдолия[2]

Если я лягу лицом в пыль,

Могила откроет для меня свой рот.

— Уильям Блейк, поэт "Ложе смерти"

Steve Rasnic Tem, "Pareidolia", 2000

Где-то вдалеке плакал ребенок. Блейк не мог понять, почему они позволяют этому продолжаться. Кто-то должен был подняться и успокоить ребенка. Если бы он был там и увидел такого ребенка, он бы взял его на руки, обнял, поцеловал бы его в лобик и сказал бы ему ложь о том, что все будет хорошо и замечательно.

За свою жизнь он почти не бывал на похоронах. Он не считал, что это делает его каким-то необычным. Ребята, с которыми он рос, сейчас, в свои сорок и пятьдесят, видели, как хоронят их мам и пап, но обычно никого другого, даже когда кто-то из них умирал на несколько лет раньше срока. Особенно когда это был их ровесник.

Он только начинал представлять, какой будет старость — функции уменьшаются, возможности сокращаются, мир вращается так быстро, все больше и больше его жизни ускользает за грань, а он просто сидит с опухшими глазами, исчерпывая способы попрощаться. Каждый день как похороны. Старость — не радость.

Блейк был за пределами штата, когда умерли его бабушка и дедушка; он ждал до последней минуты, чтобы сказать семье, что не приедет. Поток криков и упреков со стороны членов семьи, которые любили эту пару не больше, чем он, его не переубедили. Никто не мог заставить его приехать. Сейчас ему конечно было стыдно, но в минуты безделья он заранее представлял, какие оправдания он будет использовать, когда умрет один из его собственных родителей.

Его последние похороны, возможно, состоялись, когда ему было десять или одиннадцать лет. Тетя в гробу выглядела белой, восковой, а ее руки были сложены над маргаритками, сорванными с ее двора. Это его обеспокоило: все в семье знали, что она ненавидела маргаритки, считала их сорняками и выкашивала при любой возможности. Позже выяснилось, что маргаритки в ее руках были идеей сплетницы-соседки, которая утверждала, что является ее лучшей подругой, и которая, по ее словам, знала о покойной все, что только можно было знать.

В этом году ему будет столько же лет, сколько было его тете, когда она умерла. Пятьдесят два. Он говорил себе, что цифра не такая уж и большая, и в зеркале ему все еще удавалось найти большую часть своего лица из выпускного школьного альбома. Но сделанные им фотографии говорили об обратном. Последние несколько лет на фотографии пробирался старик: бледное лицо, казалось, парило над заметно опухшим животом, каштановые волосы, вымытые до песочной седины, незаметно сливались с фоном. Он выглядел как один из тех призраков, которые так популярны в книгах о необъяснимых явлениях, случайно сфотографированный на дне рождения родственника, пятно на негативе или блик в объективе. Эфемерный мужчина, который постоянно забывает, что он уже много лет как умер.

В последние годы Блейк настаивал на том, чтобы он сам делал все фотографии на немногочисленных семейных собраниях. Его бывшая жена снова вышла замуж, и он чувствовал себя неуютно рядом с ее новым мужем. Мужчина был ровесником Блейка, но казался таким чертовски молодым, таким самоуверенным.

— Рад познакомиться с тобой, Блейк! — Том сиял, когда Элли впервые представила их друг другу, огромная квадратная рука висела в воздухе между ними. Когда Блейк не ответил сразу, рука схватила его, сжимая внутрь. — Как поэт, да?