Я подошел к водителю, который сидел на корточках, прикрыв голову от солнца газетой, и курил.

— Почему они держат нас здесь так долго? — спросил я его.

— Чтобы унизить нас, — ответил он, не глядя на меня и не выказывая никакого переживания.

Потом он поднял голову, посмотрел на меня одним глазом, прищурив другой, и спросил:

— Ты впервые оказался здесь?

— Да, — ответил я.

Он покачал головой, не проронив ни слова, вновь закурил и, прищурившись, устремил взгляд в пустоту.

Так как я с трудом получил разрешение на въезд, я подумал, что, возможно, все дело во мне. Однако водитель, опираясь на свой богатый опыт в отношениях с ними, исключил эту возможность и проговорил:

— Если бы у них были какие-нибудь подозрения относительно тебя, они вызвали бы тебя и допросили, а потом приняли бы какое-то решение по твоему делу.

Потом он тихим голосом стал предостерегать меня:

— Важно, чтобы ты сохранял спокойствие и не проявлял недовольства.

У меня и в мыслях не было проявлять какое-то недовольство, и все же я задал ему вопрос:

— Почему?

— Потому что иначе они будут держать нас здесь еще дольше.

Я огляделся. По ту сторону пропускного моста выстроились в ряд машины, чья очередь еще не подошла. Время от времени из них доносился детский плач.

Я обратил внимание на девушку, которая стояла, держа свою легкую сумку над головой, защищаясь ею от солнца, и со скучающим видом чертила ногой круги на песке. Мне очень хотелось подойти к ней и поговорить, но у меня недоставало смелости сделать это. В действительности, даже если бы мне представилась возможность заговорить с нею, я не знал бы, что я ей скажу. Дело в том, что мне хотелось не столько поговорить с нею, сколько еще раз заглянуть в ее глаза.

Когда мы ехали к мосту, она сидела в машине рядом со мной на заднем сидении. Я молчал и смотрел на дорогу. Потом я попросил ее опустить полностью оконное стекло. Она не расслышала моих слов, вопросительно посмотрела на меня, желая узнать, чего я хочу. Она была совсем рядом со мной, и я рассмотрел ее глаза вблизи: они были карие. Не знаю, почему карие глаза кажутся мне печальными. Когда я представляю себе глаза моих ушедших из жизни близких — глаза моей матери и отца, глаза моих братьев и сестры, — они, в моем представлении, карие.

Девушка была рядом, она посмотрела на меня своими карими глазами, и я сразу ощутил какую-то непонятную тоску по ним.

Прежде со мной такого не бывало. Я никогда не думал, что тоска так просто может мучить человека: разве можно тосковать по незнакомому человеку, не зная ничего о нем? Тосковать лишь потому, что глаза твои встретились с его глазами на краткий миг.

Неожиданно девушка привлекла к себе внимание других. Она принесла ящик, брошенный под деревом, и поставила его недалеко от нас. Но сесть на него не успела, к ней подошел солдат и спросил ее язвительно, с насмешкой и в то же время с осуждением:

— Может быть, тебе принести стул?

— Почему бы и нет? — задорно ответила она, что было неожиданностью для всех.

«Вот именно, — подумал я, — почему бы ему и не принести стул».

В этот миг солдат ткнул ее прикладом автомата и выпалил ей в лицо:

— Ах ты, наглая тварь!

— Убери от меня свои грязные руки! — гневно крикнула девушка.

От повторного толчка она упала. Солдат поднял ящик и с силой бросил его на землю. Ящик рассыпался вдребезги. Поднялось облако пыли, которое окутало израильтянина.

Другие солдаты безучастно наблюдали эту сцену. Прочие пассажиры хранили молчание, не выражая своего отношения к происходящему.

Я решил вступиться за девушку. Вскочивший водитель тут же преградил мне дорогу и тихо проговорил:

— Если ты не будешь вмешиваться, они не станут держать нас, и мы благополучно пересечем границу. Если же вмешаешься — Бог знает, чем всё закончится!

Несмотря на предупреждения, я подошел к девушке и протянул ей руку, чтобы помочь подняться, но она сказала:

— Я сама могу встать.

Я отнес причину ее отказа на счет моего невмешательства в конфликт. Я не осмелился еще раз взглянуть ей в лицо. Я вернулся туда, где стоял, и вновь время потянулось в ожидании.

Взглянув на небо, я понял, что солнце не испускает тот благодатный свет, который награждает землю теплом — оно яростно пылает, и языки его пламени беспрестанно опаляют нас. И никуда от этого не денешься. Но еще больше, чем невыносимый жар солнца, меня мучил стыд, который я испытывал перед той девушкой, особенно потому, что после стычки с солдатом она продолжала оставаться в одиночестве. И пусть я не осмелился еще раз взглянуть на нее, но все же я почувствовал, что она опечалена.