Руди размешивает сливки золотой ложечкой с монограммой французского дворянского рода и, прихлебывая кофе, идет по вагону, любуясь гравюрами Дюрера и, если глаза его не обманывают, листами из кодекса Леонардо да Винчи.

Дверь открывается. Входит человек, шатаясь, как от качки, и еле-еле добирается до бархатного дивана. К тому времени как Руди его узнает, поезд уже трогается.

— Анжело! — Руди ставит чашечку на стол и бросается к любимому.

Анжело слабо отвечает на объятия Руди. От него пахнет, он часто непроизвольно вздрагивает. Одежда вроде пижамы, грубая и грязная, на плечах — серое шерстяное одеяло. Запястья — в желтовато-зеленых кровоподтеках и незаживших ссадинах.

— Не пугайся, Руди. — Анжело сжимает и разжимает кулаки, показывая, что пальцы работают. — Со мной обходились неласково, но руки берегли.

— Ты по-прежнему можешь летать?

— Могу. Хотя руки мои берегли не для этого.

— Так для чего?

— Человек без рук не может подписать признание.

Руди и Анжело смотрят друг другу в глаза. Анжело печален, изможден, однако от него исходит какая-то спокойная уверенность. Он поднимает руки, словно священник на крестинах, готовясь принять ребенка, и одними губами говорит:

— Я по-прежнему могу летать!

Слуга вносит одежду. Анжело моется в одном из туалетов. Руди пытается выглянуть в щель между занавесками. Тщетно, окно закрыто плотной шторкой. Они с Анжело завтракают. Поезд грохочет на разъездах — может быть, объезжает разбомбленные участки путей — и наконец вырывается на простор.

По вагону проходит рейхсмаршал Герман Геринг. Его огромные, с торпедный катер, телеса завернуты в шелковый халат размером с цирк-шапито, пояс волочится сзади, как поводок у собаки. Руди в жизни не видел такого брюха: золотистые волоски начинаются от груди и густеют книзу, переходя в русые заросли, полностью скрывающие гениталии. Рейхсмаршал явно не ожидал увидеть посторонних, но воспринимает присутствие Анжело и Руди как одну из маленьких странностей жизни, на которые можно не обращать внимания. Учитывая, что Геринг — второй человек в рейхе, официальный преемник самого Гитлера, им вообще-то положено вскочить, вскинуть руки и крикнуть «Хайль Гитлер!». Однако оба застыли от изумления. Геринг, словно не видя их, идет через вагон. На середине пути он начинает говорить, однако сам с собой и совершенно неразборчиво. Дойдя до конца вагона, он рывком открывает дверь и скрывается в следующем.

Через два часа в том же направлении проходит доктор в белом халате с серебряным подносом в руках. На белой салфетке, как икра и шампанское, изящно сервированы пузырек и стеклянный шприц.

Через полчаса через вагон проходит офицер в форме люфтваффе. Он несет стопку бумаг и приветствует Руди с Анжело молодцеватым «Хайль Гитлер!».

Еще через час слуга проводит их в дальний конец поезда. Последний вагон темнее и обставлен строже, чем тот, в котором их мариновали. Стены обшиты мореным деревом. Здесь даже есть письменный стол — резное барочное чудовище из тонны баварского дуба. Сейчас единственное назначение стола — служить подставкой для одинокого листа бумаги, на котором что-то написано от руки. Внизу подпись. Даже с такого расстояния Руди узнает почерк Анжело.

Им приходится пройти мимо стола в дальний конец вагона, чтобы приблизиться к Герингу, который восседает на монструозном диване в обрамлении Матисса сверху и двух мраморных римских бюстов по сторонам. На рейхсмаршале красные кожаные штаны для верховой езды, красные кожаные туфли, красный кожаный китель, красная кожаная фуражка; над козырьком — золотой череп с рубиновыми глазами. Золотые перстни на жирных пальцах изъедены язвами крупных рубинов; в рукоять красного кожаного хлыста вставлен жирный брильянт. Все это освещается лишь полосками пыльного света из-за штор и жалюзи; солнце встало, и зрачки Геринга, расширенные от морфия, не могут его выносить. Вишневые кожаные сапоги лежат на оттоманке; видимо, у него отекают ноги. Он пьет чай из чашечки размером с наперсток, украшенной золотыми листиками — добыча из какого-то французского замка. Сильный одеколон не может заглушить неприятный запах — гнилых зубов, дурного пищеварения, некротизированого геморроя.

— Доброе утро, господа, — весело говорит Геринг. — Извините, что заставил ждать. Хайль Гитлер! Чаю?

Некоторое время продолжается светская болтовня. Геринг восхищен мастерством Анжело как летчика-испытателя. Более того, у него куча завиральных идей, почерпнутых у баварских иллюминатов, которые он пытается связать с высшей математикой. Руди пугается, что это взвалят на его плечи. Однако вступление утомило даже самого Геринга. Раз или два он слегка отодвигает занавеску хлыстом и тут же отворачивается — видимо, свет доставляет ему мучительную боль.

Наконец поезд замедляет ход, минует еще несколько разъездов и плавно останавливается. Разумеется, они ничего не видят. Руди напрягает слух и вроде бы различает какие-то звуки: топот марширующих ног и отрывистые команды. Геринг смотрит на адъютанта и указывает хлыстом на стол. Адъютант хватает листок и с легким поклоном подает рейхсмаршалу. Геринг быстро просматривает бумагу. Потом поднимает глаза на Руди и Анжело, прищелкивает языком и несколько раз качает исполинской головой. Различные складки, щеки и подбородки раскачиваются с легким запаздыванием.

— Мужеложство, — говорит Геринг. — Знаете, как относится фюрер к таким вещам? — Он складывает листок и трясет им в воздухе. — Стыдитесь! Выдающийся летчик-испытатель, гость нашей страны, и видный математик, работающий в секретнейшей области! Вам следовало понимать, что в Sicherheitsdienst [295] рано или поздно станет об этом известно. — Он вздыхает. — И как мне теперь быть?

Когда Геринг произносит эти слова, Руди, впервые с ночного стука в дверь, сознает, что сегодня его не убьют. Геринг что-то замыслил.