Действительность не имеет ничего общего с тем, как Шафто представлял себе задание, когда в деталях прорабатывал его с офицерами МДК. В очередной, примерно пятитысячный раз за войну он сталкивается с этим непостижимым явлением. Казалось бы, пора привыкнуть. На фотографиях антенны выглядели почти невидимыми эфирными образованиями; на самом же деле это солидные инженерные конструкции. Вернее, были таковыми, пока их, а заодно и огромные пушки не разнесли огнем из морских орудий. Теперь все превратилось в груду обломков, причем таких, что на них чрезвычайно противно приземляться с парашютом. Антенны — ныне обломки — сделаны из всякой хренотени: деревянных шестов, толстенных бамбуковых опор, пучков сваренной арматуры. Больше всего таких частей, которые норовят угодить в глаз парашютисту: длинные металлические прутья и мили растяжных тросов, спутанных в колючие клубки. Натянутые тросы способны без труда отрезать голову падающему морпеху, а те, что лопнули, угрожающе выставили острые концы.

Шафто осеняет: эта постройка — не просто орудийная позиция, здесь штаб-квартира японской разведки. «Уотерхауз, падла!» — орет он. Уотерхауз, должно быть, еще в Европе, но, инстинктивно прикрыв руками глаза, Шафто сознает, что тот каким-то боком связан со всем этим кошмаром, в который он падает.

Бобби Шафто приземляется. Хочет двинуться, и гора обломков движется вместе с ним; он стал ее частью.

Осторожно открывает глаза. Вокруг толстая проволока; растяжка лопнула и обвилась вокруг головы. Из его туловища торчат три куска четвертьдюймовой стальной трубки, еще одна проткнула бедро, и одна — руку. Нога, кажется, сломана.

Некоторое время он лежит, слушая орудийные залпы.

Надо выполнять задание. Ради сына. Свободной рукой Шафто нащупывает кусачки и начинает перекусывать проволоку вокруг себя.

Губки кусачек едва захватывают толстые трубки антенны. Бобби нащупывает, где они воткнулись ему в спину, и работает — щелк, щелк, щелк. Затем перекусывает ту, что проткнула руку. Затем наклоняется к трубке в ноге. Затем выдергивает из своего тела и бросает на бетон остатки — звяк, звяк, звяк, звяк. Кровь течет ручьем.

Идти он даже не пытается, так, с трудом волочится по бетонной крыше. Бетон приятный, теплый — нагрелся на солнце. Самого МДК отсюда не видно, хотя видны верхушки его антенн. По ним можно определить положение катера.

Здесь должна быть веревка. Опершись на локти, Шафто приподнимается и оглядывается. Вот же она, манильская веревка (разумеется!) на якоре, зацепленном за выемку у края крыши.

Наконец он добирается до места и начинает тянуть веревку. Закрывает глаза; только бы не уснуть! Тянет, пока в его руках не оказывается что-то большое и толстое — шланг.

Почти все. Он ложится на спину и обхватывает конец шланга, прижимая его к груди, потом осматривается, находит вентиляционную шахту, которую ему показали на рекогносцировочных фотографиях. На ней когда-то был металлический колпак, но теперь ничего нет, только дыра в крыше с железками, торчащими по краям. Бобби подползает и вставляет туда конец шланга.

Кто-то определенно наблюдает за ним с одного из кораблей, потому что шланг напрягается, словно оживившая змея, и Шафто чувствует, как под руками бежит поток горючего. Десять тысяч галлонов. Прямо туда, внутрь. Внизу слышно, как япошки хриплыми голосами поют песни. Сейчас они поймут, что их ждет. Генерал Макартур обеспечит им то, о чем они молятся.

Теперь Бобби Шафто должен спуститься по веревке на МДК, но ясно, что уже ничего не выйдет. Помощи ждать неоткуда. Когда ток горючего прекращается, он собирает остаток сил. В последний раз посылает все к черту. Выдергивает чеку из зажигательной гранаты; кольцо выскакивает и с веселым звяканьем падает на крышу. Граната оживает в руках; внутри шипит и потрескивает запал. Он бросает гранату в шахту — вертикальную трубу, черный круг посреди грязно-серого поля, как пепел от японского флага.

Затем, поддавшись порыву, ныряет вслед.

Появление root@eruditorum.org в смежной камере выглядит как заключительный сюжетный поворот в том кукольном балагане, который показывают Рэнди с самого аэропорта. Как в любом театре марионеток, очевидно, есть еще масса участников, незримо для него совершающих какие-то стремительные действия. Похоже, на этот спектакль ушла значительная доля валового национального продукта Филиппин.

На полу в камере стоит миска с едой, на ней сидит крыса. Обычно Рэнди очень плохо реагирует на крыс: они ломают систему обороны, выстроенную воспитанием и образованием вокруг тех областей мозга, где обитает коллективное бессознательное, и выбрасывают его прямиком на территорию Иеронима Босха. Однако сейчас она беспокоит его не больше, чем в зоопарке. У крысы на удивление красивая бурая шкурка и толстый, как карандаш, огрызок хвоста, торчащий вверх, словно антенна мобильника. Рэнди голоден, но не хочет есть то, на чем потопталась крыса, поэтому просто лежит и смотрит.