Джонс, видимо, временно делегировал свои полномочия Халиду и, отколовшись от основной группы, сел рядом с Зулой.

— Я давно собирался сказать тебе, что ты находишься среди людей, которые могут побить девушку камнями за недолжное поведение. — Он кивнул в сторону Халида и его помощников; те разбирали и заново упаковывали вещи, взятые на борт. — Впрочем, ты, наверное, уже и сама догадалась. — Джонс весело взглянул на Зулу. — Потом я вспомнил кое-что про Халида. Знаешь, кто из них он?

— Тот, который сейчас смотрит в мою сторону?

Джонс обернулся.

— Да. Так вот, когда Халид сражался с крестоносцами в Афганистане…

— Это кто? Рыцари с красными крестами на щитах?

— В данном случае — американцы, — сказал Джонс. — Так вот, Халида и его людей на время оттеснили из одного района, и некоторое время там хозяйничали американцы. Вводили свои порядки. В частности, открыли школу для девочек.

— Попробую угадать. Халиду это не понравилось?

— Очень сильно. Однако он ничего поделать не мог, просто наблюдал с гор и ждал своего часа. Конечно, ничто не мешало ему и его товарищам изредка проникать в город с целью разведки. Они — тебе это понравится — надевали бурки, чтобы их принимали за женщин. Так вот, у Халида было много других забот, кроме школы для девочек, но он находил время и для нее. Два человека на мотоцикле, один рулит, у другого пульверизатор с кислотой. Ждешь, когда на улице появятся девочки, идущие в школу, проезжаешь мимо, прицеливаешься им в лицо — и пшик-пшик! — Джонс изобразил, нацелив воображаемый пульверизатор в лицо Зуле, и она еле сдержалась, чтобы не отпрянуть. — Некоторые пугались и больше в школу не ходили. А после газовой атаки учениц вообще почти не осталось. Но училка была упрямая. Несгибаемая. Ты только мечтаешь такой быть, Зула. Так что с помощью американцев школа все-таки продолжала работать, как Халид ни старался. Потом американцы, по обыкновению, решили, что дело сделано и хватит уже подставлять своих ребят под пули местных снайперов. Они сказали, что обстановка стабилизировалась, и ушли из города. Знаешь, что сделал тогда Халид?

— Судя по тому, как ты это рассказываешь, я, видимо, должна догадаться, что он закрыл школу для девочек, а учительницу приказал побить камнями.

— Тут особенно интересно то, что он сделал с ней до того, как ее побили камнями, — сказал Джонс.

— Так что?

— Изнасиловал.

— Так ты к этому и клонил? Что он вовсе не такой правоверный мусульманин, каким хочет казаться?

— Напротив. Тут, впрочем, есть одна богословская тонкость, в которой мы с ним расходимся.

— Ты хочешь сказать, для его поступка есть богословское оправдание?

— Вернее, богословский мотив, — поправил Джонс. — Понимаешь, изнасиловав учителку, он сделал ее распутницей. А тебе известно, что бывает с распутницей, которую побили камнями? На том свете?

— Она попадает в ад? — Зула старалась говорить как можно спокойнее, но голос ее все-таки дрогнул.

— Вот именно. Так что Халид не просто убил учителку. Он обрек ее…

— Мне известно, что значит «ад».

— Я пытаюсь объяснить тебе, как опасны такие люди, как Халид.

— Я догадывалась.

— Может, и догадывалась, а теперь знаешь точно. И это знание будет направлять твои действия.

— Направлять или сдерживать?

— Это чисто западное различие. Давай к делу. Они видели то, что хотели, — твою истерику. Отлично сыграно. На мой взгляд, из-за явного притворства получилось даже убедительнее.

— Спасибо.

— Мне же, человеку западному, нужно нечто более интеллектуальное.

— А именно?

— Ислам, — сказал он. — Покорность.

— Ты хочешь, чтобы я покорилась.

— Твои сегодняшние выкрутасы в подвале, когда ты отправила Соколова не в ту квартиру, дорого мне обошлись.

— Как, по-твоему, я себя теперь чувствую?

— Не так плохо, как заслужила.

Он напомнил ей дальних родственников, приезжавших на общий сбор словно только для того, чтобы постоянно внушать маленьким детям, какие они плохие и как им должно быть стыдно. По счастью, дядя Джон и дядя Ричард не давали им развернуться.

Впрочем, здесь дяди Джона и дяди Ричарда не было.

Зула уже начала от этого уставать.

— Я покоряюсь, — сказала она.

— Больше никакого геройства?

— Никакого геройства.

— Никаких хитроумных планов?

— Никаких хитроумных планов.

— Полное и безусловное послушание?

Это было труднее, но совсем не так уж трудно, если вспомнить про Юйсю и ведро.

— Полное. И безусловное. Послушание.

— Вот так-то лучше.

Когда Юйсю перевернули вверх ногами, она больше всего испугалась не ведра с водой (что-то ей подсказывало: это все не более чем спектакль), а того, что мобильник выскользнет из сапога.

Она удивлялась: они кино-то смотрят? Потому что в кино пленников всегда тщательно обыскивают. Однако никто не обыскал Цянь Юйсю. Может, потому что они исламисты, а значит, не могут прикасаться к женщине. А может, потому что женщина в их глазах не представляет угрозы. Или просто потому, что на ней плотно прилегающие джинсы и обтягивающая футболка, под которыми ничего не спрячешь. Так или иначе, ее просто отвели в каюту и приковали наручником к ножке стола. Каюта служила команде и камбузом, и столовой; за тем столом, к которому приковали Юйсю, ели и пили чай. Она ни на минуту не оставалась одна, поэтому телефон вынимать не решалась. Время от времени он вибрировал у щиколотки, сообщая, что ей, или, вернее, Марлону, пришла очередная эсэмэска. Будь здесь тише, стоило бы испугаться, что кто-нибудь услышит вибрацию, но за грохотом двигателей, плеском волн, звоном посуды и треском из репродуктора такой тихий звук был неразличим. Зулу отвели куда-то еще, видимо, в отдельную каюту, и Юйся гадала: будь она на месте подруги одна, кому следовало бы звонить? Марлону? Или в полицию?