— Молчание — вот проблема человека нового времени, — сказал Бельмин, — и в то же время это — великая, извечная загадка… Молчание роднит умы, самые далёкие друг другу во времени и в пространстве. Молчание влечёт к себе мистиков… Эжени де Герен… Артюр Рембо… От самоуглубления один шаг до религии… Христос и Будда… Абсолютный идеализм и созерцание… Якоб Бёме, Ницше и философы Индии… Отец Фуко…

Пьер Меркадье читал Ницше, но вот этого Артюра… Как вы сказали? Рембо? — он не знает. По мнению Меркадье, проблемой человека нового времени скорее является болтовня, чем молчание. Но это, конечно, зависит от точки зрения. А что касается религии…

Бельмин почувствовал, что, признавая за религией значение, он может уронить себя в глазах своего гостя. И он поправился. Оказалось, что он оговорился, ибо хотел сказать не «религия», а «религии» (во множественном числе), — его интересует их суть и самый механизм их возникновения, одинаковый у самых различных народов, которые, за неимением лучшего, создают себе богов.

Подали сыр, — сортов двенадцать, на выбор.

— В сущности, люди очень странные существа, — сказал Меркадье. — Посмотрите, в чём у них проходит жизнь и как они прикованы друг к другу… Вам никогда не случалось думать, что вы просто видите дурной сон, и не спрашивали ли вы себя, протирая глаза, долго ли он ещё будет длиться и как это земля не содрогнётся и не встряхнёт хоть немножко сонное царство?

Ну, разумеется, у Бельмина тоже бывали такие мысли. Впрочем, всё ведь довольно непрочно. Того и гляди грянет война, и ты обратишься в солдата… Представьте себе — вы скачете по какому-нибудь симпатичному местечку, вроде Шалонского лагеря. Жара, солнце палит, вы мчитесь с донесением в штаб, а неприятель засел за деревьями и стреляет в вас, точно в кролика? Не говоря уж о том, что в самом социальном здании неладно — подземные толчки, гул, трещины в стенах, — как бы всё не развалилось… Смотрите, какие забастовки сейчас!..

— Да? — удивился Меркадье. — А я и не знал, что идут забастовки…

Правда, ведь Мейер говорил, что Меркадье не читает газет, смотрит только биржевые курсы. На эту черту, сохранённую и в «Мирадоре», многие обратили внимание, и Поль Судэ в своей статье, напечатанной в «Тан», называл её неправдоподобной.

— Но вы всё-таки вернулись…

Меркадье вздохнул.

— Ушёл, вернулся… Всё это весьма относительно. Вы хотите сказать, что я нахожусь во Франции, в Париже, а не на Лабрадоре… У меня было десять лет жизни, когда я сам себе принадлежал. Это много! Жил на свободе десять лет, немножко меньше… То есть пока деньги были. Деньги… — вот она, основная проблема. Когда человека нового времени корёжит от припадков неврастении, причина всё та же — деньги. Состояние кошелька. Загляните в кошелёк человека, страдающего мигренями, и вы найдёте там историю его болезни. Историю ваших забастовок… Всюду, где я побывал, я видел недуг, характерный и для Европы. Он заключался в обожествлении труда. Человек влюблён в то, что является его проклятием! Все влюблены: кто живёт чужим трудом, считает труд делом священным и обязательным для людей, работающих на него, а кто надрывается, работая на других, полагает, что труд даёт ему основание требовать себе прав…

— Однако и вам тоже приходится работать…

— Да. Только я работаю без особого энтузиазма. Всю жизнь человек плутует с законами, установленными обществом, и, так или иначе, старается увильнуть от работы. Большинство людей довольствуются воскресеньем. Десять лет я жил бездельником и не жалею об этом. Потом стал голодать, чуть не подох, добывал себе на пропитание какими-нибудь случайными заработками, малопочтенными занятиями.

— Да, надо думать, трудно было… ведь вам уже не двадцать лет. А скажите, пожалуйста… Вот в письме из Египта есть упоминание об игорных домах…

— Не понимаю, о чём вы говорите…

— Ну, вы же писали из Египта Мейеру…

— A-а… Возможно. Да, я порядком таки увлекался азартными играми. Любил их за то, что они дискредитируют деньги, то есть скучный, нудный способ добывать их трудом. Выражаясь по-современному, я любил азартные игры за их аморальность.

— Верно из-за игорных домов вы и остались без гроша?

— Из-за игорных домов? Нет, я когда-то много потерял на бирже. А в игорных домах я не то, чтобы проигрывал. Я просто тратил там деньги, вот и всё. Улавливаете оттенок?

Он ещё спрашивает? Конечно, Бельмин уловил оттенок. Ему не терпелось занести эту мысль в свою записную книжку.

— Нет, я не проигрался. А так… постепенно ушли деньги… на путешествия… на жизнь… Да у меня не так уж много их было… Случались трудные минуты… Вывозила какая-нибудь удача… Потом дошёл до крайности, но тут встретился с Мейером… Стол, квартира и двести франков в месяц жалованья. Конечно, не золотые горы. Но кто бы мне предложил даже это? — Сотрапезники тепло отозвались о Мейере. Был ещё один вопрос, вызывавший у Бельмина зуд любопытства.

— А вам никогда не хотелось увидеться с родными… Ну, с детьми… Я хотел сказать, — с вашей семьёй?..

В ответ последовало долгое молчание, которое можно было истолковать по-разному.

— Вы выпьете кофе?

— Нет… Впрочем, почему нет? Выпью, пожалуй…

— Гюстав! Две чашки. И что-нибудь к кофе… Рекомендую коньячок…

Бельмин досадовал на себя, зачем заговорил о семье. Пусть бы всё это оставалось в тени. Что за бестактность!

— Нет, — сказал вдруг Меркадье. — У меня никогда не было желания увидеться с ними. Они мне чужие. Что у меня общего с моим взрослым сыном, с моей взрослой дочерью? Ничего. А что касается Полетты… моей жены… Хватит с меня и пятнадцати лет, прожитых с нею. Благодарю покорно! Если б у меня сердце лежало к ним, то через площадь Терн и по улице Акаций я бы в двадцать минут добрался до их дома. Только уж нет, увольте. Каждый за себя. Да они, верно, и ненавидят меня. Столько лет человек кормил их, а потом вдруг перестал кормить, — сами понимаете… По словам Мейера, они теперь держат нечто вроде гостиницы… Что мне там делать? Я ничего не могу им дать… Вернуться к ним, — это, знаете, всё равно, что надеть давно снятую грязную рубашку… После всех этих лет!..