Так бы я передал впечатление Музея: быть может, напутал я в частностях? Как бы то ни было, но пестрота предо мною жила…

И – выходишь: тяжелое здание вот отступило от улицы, кроя кокетливо там завитушками зелени стены; кирпичного цвета оно; под приподнятой башней из камня изваяны львы, а в оконных простеночках – неуловимые кариатиды окаменели, серея, прижавши к бокам мускулистые руки; они – египтяне; они – стилизованы; к лбам привалился карниз; вероятно, тяжелое здание – дом фабриканта: английского, или… сирийского, анатолийского, может быть, малоазиатского – кто его знает! Коль здесь англичанин, то дом – фешенебельный дэнди, коль это сириец, – дом – «шик»!

Посеревшее чудище лепится рядом с кирпичным: все шесть этажей с жалюзи.

А в углу перекрестка, запертого зданьями, ярко присела мечеть, приподняв минаретик к четвертому этажу: к жалюзи; то – обломок прошедшего; сплющилась сбоку коробками: фыркают «шики», косясь на нее, ожидая когда наезжающий лорд из Шотландии вместо мечети посадит коттедж, чтобы снежные дэнди и нежные лэди, и белые бэби в летающих локонах на перелетной коляске к нему подъезжали, смеясь.

Одногорбый верблюд, под копною травы приподняв лебединую шею, зашлепал по уличке: белый и стройный; ревет под окном; на горбе раскричался хитонник; тюрбанные слуги кирпичного дома хохочут над ним под воротами; там, за воротами – садик: цейлонские стволики корни простерли в малакские травы; искусственно кто-то развел это все; и – усыпал дорожки песочком, к которому выползли ящеры: греться.

Компания скромнейших фесочек мчит за собою в кафе баклажанного цвета халат; а халат упирается:

– «Хаха!»

– «А!»

– «Хаха!»

И – спорит; вовсе раздетая хаха на тощие ребра напялила там… (вы представьте себе!)… пиджачек [114] ; и гуляет в тюрбане; сиреневый смокинг проходит с яичным, напяливши чистую феску с обгрызанным хвостиком; это студенты, свиставшие Рузвельту в прошлом году: недостаточно он либерален! То – «шики» Каира: «ошикали»… Рузвельта; и – пробегают в читальню; проходят: Мирджаны, Марджаны, Мурджаны, Идрисы, Халали, Рекасы, Фераджи, Мурзали [115] , сиреневый смокинг, быть может, Рекас-ель-Эдин, или даже – ель-Нил, а яичный – Гуссейн-Магомет-Нур-Абдин, или Ахмет-ель-Динкани, быть может, Бекат-ель-Бергут; осыпают себя неприятными криками.

– «Хвейс!» [116]

Те – без звания (просто «Мурзали»), а эти – «эффенди»: Али-Магомет ель-Араби эффенди, наверное – копт; и – католик («Базили!»); халат баклажанного цвета, – конечно, Ага-Мустафа, или – турок (что – то же!); а тот, пробегающий с банкой оливок, в кукурузных штанишках и с огненным галстуком – грек: Ассинаки, который когда-нибудь будет «пашей» в Малой Азии и перережет армян: Ассинаки-Эмин-Сириаки-Паша; если же он поселится в Париже, то, может быть, так, как сородич его, Попандопуло, станет еще декаденским поэтом; быть может, в Одессе еще расторгуется грецкими губками; выстроит виллы на Малом Фонтане; и летами и с целым семейством он будет живать в Митилэнах; пока – он в Каире.

Гляжу на туристов: старательно делают вид, что они – старожилы страны, щеголяя в желтеющих шлемах с вуалью, а «хаха» Марджан их усадит на ослика: будет гонять по Каиру на радость Рекасам, Идрисам и прочим бездельникам:

– «Хвейс!»

– «Уляля!»

– «А!»

– «Бакшиш!»

Полетят бакшиши!

Джентельмены попрячутся за спины злых полицейских, которые будут дубасить руками по спинам Рекасов; Рекасы, спокойно избитые, знают, что те джентельмены у них, у Рекасов, в руках; полицейский, прибив, отвернется; Рекасы опять нападут; это все лишь комедия; завтра Мурджан-полицейский, надевши абассию, сам превратится в Рекаса; Рекас же, надевши мундирчик, поднимет торжественно белую палочку.

Все – здесь двусмысленно!

Это – Каир…

Иногда улыбнется пленительно он; златокарими зорями ползает в воздухе, переполняя свечением пролеты проспектов; и – нильской струею блеснет; и – пройдется отряд музыкантов, вопя ослепительной медью разинутых труб; и феллахи бегут по бокам; бирюзового цвета карета поедет в кайме золотых гайдуков, у которых развеяно белое что-то… То – свадьба.

Нил изливается массой воды из нианзы [117] «Виктория», пересекая седым водоскатом в нианзу «Альберт» – от экватора к тропику Рака, у Ассуана вступая в умеренный климат, а у Каира пересекая 30-ый, как кажется, градус и – дельтой ветвясь от Каира на север: до моря, и вытяни петли извивов его, он имел бы длину до семи тысяч верст, то есть, кажется, две с лишним Волги.

Нианза «Виктория» стала известной недавно [118] , она занимает поверхность Баварии [119] ; тысячей верст обегает окружность его; обнимая пространство двух русских губерний; и Нил, и нианзы поят массой вод ледники Руэнцори, которые ярко описаны Стэнли [120] , открывшим, что кряж Руэнцори и Лунные горы, когда-то известные страннописцу Эдризи [121] и древним (о них говорилось в эпоху Гомера еще) – суть различные наименования тех хребтов; уже грек Гекатеус гласит, что у нильских истоков, в горах, проживают пигмеи; пигмеи доселе живут в тех местах [122] как о том заявляет и Стэнли и прочие.

Вытекши из двух нианз, соединяется северный Нил (уже в Судане) с притоком: с рекою Газелей, с Собатом; и получает название: Бахр-ель-Абиад: Белый Нил; у Хартума вливается мощный приток ель-Азрак, или Бахр-ель-Азрак [123] , ниспадающий с озера Цан [124] проливающий мощные воды с июля до зимнего времени; далее Нил принимает Атбару (уже – выше), втекая в Египет у станции Вади-Хальфа (границы); и здесь образуют пороги – последние; но в просторечии именуют их «первыми»; многие едут до «первых порогов», немногие – дальше: в Хартум.