– «Ты – помнишь?»

– «Я – помню…»

– «Что помнишь?»

– «Как мы до рождения в черно-желтых пространствах летали… сюда: в саркофаг».

– «Кто лежит в саркофаге?»

– «Душа, заключенная в сердце».

– «Что это за камни?»

– «То – чувственность!»

Слов не сказали, коснувшись ужасного бока; сказали – потом; заручьились в года мировые ветра, понеся до порогов духовного мира, где я, увидав, оборвался; а Ася… промчалась… куда?

На массивы взвалились массивы; на них восходили массивы; ступенчатый мир из массивов бессмыслился; нам показалось, что рухнет массивная масса: массивами.

Хочется сбросить ступени столетий.

– «Смотри», – показал Асе…

– «Как рыжеет она!»

Возникают вдруг мороки: в ней есть и вес, и цвета:

– «А пожалуй, в ней нет ничего любопытного».

Ложь восприятий – плотнеет; с увеличением раздражения – гаснет прирост впечатлений; и мы, постоявши, решаем:

– «Она – обыденна».

Опять вспоминаю кошмар.

Мне казалось, когда был ребенком: ненавидная грань выростала, деля меня надвое; «я», отделенный от «я» миллионами миль, беспредметно тянулся из ужаса мира – к кусочку земли, на котором лежу «я» в постельке: к себе; дико вскрикивал я и тянулся к склоненному образу няни; и слышал: стояли они у постели, шепчась:

– «Он кричит по ночам».

– «Это, барыня, – рост».

Проростал в миллионах из теменей, тщетно пытаясь осилить растущую бездну.

И то ощутил я опять.

Современность не видит Химеры Хеопса; она – невесома, бесцветна; ее – невозможно измерить и взвесить; и вот выростают вокруг парадоксы журнальной пошлятины; вспомнил, что где-то читал: если б «В» пароход «С» компании вытянуть вдоль по ребру пирамиды Хеопса, то носом просунется он над верхушкой; какая же, право, в ней ценность, когда пароход превышает длиной ее рост?

Ужас, петля тебе, человек современности!

Смотрели на верх: рябоватый, пролупленный бок; опускалось солнышко:

– «Нам не осилить ее».

Окружали феллахи:

– «All right»…

– «Prenez nous»…

– «Карашо»…

Мы молчим:

– «Meine Herren»…

Какие же «Herren» мы с Асей. И вот: кто-то выкрикнул:

– «Orividerci!»

Кричали, визжали, жужжали они; мы решили хитрить; вероятно ужасные жители этой планеты хотели завлечь нас наверх, полонивши в пустых своих ширях – средь камня; я издали их заверял:

– «Nein, werden wir nicht…»

– «Aujourd'hui nous restons!..»

– «Остаемся».

– «А завтра подымемся: в сопровождении ста человек… с караваном верблюдов, с тюками «бакшиша».

Они нам не верили; мы отошли, – и – подставили спину; они – дозирали.

Углом пирамиды искусно отрезали мы от дозора себя: мы – одни; голова из-за твердейших массивов – просунулась, застрекотала; огромным прыжком, надувая пышнейшие складки абассий на нас, опрокинулся целый отряд этих бронзовых дьяволов: быстро одни побежали в обход (по песку), а другие скакали по мертвым желтым массивам, обскакивая, и – отрезая путь вверх; заломались их тени, ребея в массивах; так заговор наш был открыт.

Мы писали круги вдоль боков пирамиды, приблизясь, а то – отступив, погружаясь в море песка; а абассий, взвеяв прозрачные шали, которыми кутали голову, – так же как мы, записали круги вдоль боков пирамиды.

И вот улучивши мгновение, придвинулись к боку, как воры; и стали карабкаться вверх, озираясь, – (не видят ли нас?), задыхаясь от пыли и жару; в многомассивную вышину побежали, забыв ощущение бреда, которым провеял облупленный бок, карабкались, одолевая усилием каждый ступенчатый выступ.

Ужасное вспрыгивание, где прыжок со ступени на острые грани – событие; третья, четвертая, пятая: уф! – отдышались: шестая. А всех их сто сорок.

– «Смелее: вперед!»

Я – назад не глядел: видел только ступени: ту самую, над которой я вспрыгнул, да ту, на которую надлежало подпрыгнуть; и —

– «Гоп!»

– «Восьмая!»

– «Десятая!»

Слава Богу, – десятая: сто еще тридцать!

А сердце – стучало, а ноги – дрожали; пятнадцать ступеней осилили мы; на пятнадцатой – мы повернулись: стояли высоко; массивная высь завалилась: без верха.