Шрифт:
Много колонок, которые перетащили арабы с ближайших развалин; развалины – римские; римской колонкой обставлены; стены домов, все подъезды, ворота, балконы, которых так много, мечети; стена – безоконна над ними на два этажа; выше – купол; меж ним и стареющим надоконным карнизом зачем-то стоит колоннада, на выступе; и проветшала откуда-то сбоку опять капитель; и в лавченке, где дряхлый купец утонул в кайруанских коврах, и в кафе, и на дворике, где вы, просунувши нос, затерялись, – колонки, колоночки, более полутысячи их расступились рядами на мощном квадрате двора кайруанского храма; сто восемьдесят мечетей пылятся средь улиц; колончаты – все.
Вот – наполнена площадь верблюдами; сплющили нас, все – горбы; и – грифиные, гордые морды; кладу на одну свою руку; она – как отдернется; недовольна – чего еще доброго плюнет со злости; мы – прочь; и бежит, что-то крикнув на нас, недовольный хозяин верблюда; все стадо вскочило (верблюды лежали); и вот голенастые ноги зашлепали прочь на мозолях; и все потемнело от пыли; и мы – задыхаемся.
Славится город верблюдом; особое здесь воспитание он получает; становится он драчуном (бой верблюдов я видел уже); и верблюды пасутся средь жареных кактусов, где-то за городом; щиплют желтеющие корни когда-то здесь бывшей травы; и сухие колючки жуют; вечерами горбатыми стаями полнятся улички; раз набежала на нас одна стая, затерлась десятком шерстяных боков об одежду мою; плыли тощие остовы, гордо возвысясь горбами, на нас повернувши лениво мешки волосатых зобов; проходили линючие самки; висели клоки на протертых боках; пробежал верблюжонок, дрыгающий ножками с выспренной мордочкой, жалко мигающей; прыгал подкидистый маленький горбик.
Прилавки лавченок пестреют приятными пятнами, кожами; желтые туфли повсюду; и – лавочки, лавочки; это – базары; мы топчемся; долго ломают нам локти – бока, грудь и спину; суданец в синейных штанах чуть ее не сломал; и как все характерно: как мало Туниса!
Базары давно превратились в Стамбул – в плохие пассажи; в ряды; и в них запада нет; и восток – выдыхается; черный Каир переполнен базарами; но не ищите в Каире Египта; сирийский бурнус, ткань Кашмира, кавказский кинжал, испанская ваза, божок из Китая, коробочка скверных серых сигареток из нашей Одессы увидите вы на каирском базаре; и только не встретите вы одного: характерно каирского; в Иерусалиме базары пестры, но в изделиях нет благородства: Дамаск посылает товары свои; грубоваты они; в Кайруане базар – кайруанский; здесь множество местных вещей; оттого провалились мы в них среди глянцев, курильниц, шерстей и шелков; я купил себе сельский бурнус, заплатив всего-навсего франков пятнадцать.
Наш друг проводник, по прозванию «Мужество», весело так запахнувшись в свою гондуру, под стремительным солнцем пописывал дуги коричневым носом, ломаясь летучей тенью на желтых и белых стенах, исходя остроумием, кланяясь быстро с купцами, стреляя запасы знаний мне в ухо:
– «Вот видите – дом».
Мавританское здание с черной и белой росписью, с каменным малым балконом, которого крышу подперла типичная коринфская капитель.
– «Вижу дом».
– «Важный он…»
– «Чей?»
– «Живет здесь полковник»…
– «Какой?»
– «Да французский полковник; он – бывший полковник; в Париже живут его близкие; так у него целый дом»…
– «Да зачем же он здесь?..»
– «А он принял Ислам»…
И – надменно скрестив свои руки, наш «Мужество» смотрит на нас; на лице – торжество.
– «Почему же принял он Ислам?»
«Потому что он верит, что вера, которую мы исповедуем – правая».
– «Вот как?»
– «Прекрасной души человек: убежденный; его можно видеть в мечетях; его уважают у нас»…
Мы молчим, озираясь на дом:
– «Он женат на арабке; и дети его – мусульмане; каид – его чтит; население – любит его».
– «А вот этот вот дом» – мы киваем на дом с превосходной верандой, подпертой колонками; росписи в чашечку (черное с белым) – на арках, колонках, над дверью.
– «А здесь проживает каид» [22] .
И позднее с отцом его мы познакомились; он из фамилии чтимой весьма: Джалюли. Его дядя есть байский министр, – что ли Витте Тунисии.
22
Губернатор.
– «Я покажу, как здесь делают коврики»…
– «А?»
– «Вы хотите?»
Мы кружим в сплошных закоулках; араб бьет в кольцо перед дверью; за дверью же женский, приятный, совсем не испуганный голос; переговоры; и – дверь отворяется; прячется кто-то за дверью:
– «Идите, а я постою у дверей, мне – нельзя»…
Мы заходим; арабка с открытым лицом, очень статная, с татуировкой на коже ведет меня в комнату; девушки в комнате тихо сидят на ковре – над ковром, заплетая в него прихотливые нити; старуха – комочек, совсем шоколадный, – корячется в тень из угла; мы глядим на узоры ковра: прихотливы, затейливы, пестры; уверенно, быстро, без всякой модели плетут две арабки, а третья – взирает на нас.
– «Не боитесь вы спутать рисунок?» – спросила жена; но арабка смеется; и – знаками, частью вставляя слова кое-как в разговор (по-французски), она объясняет, что держит рисунок – вот здесь: в голове.
Мы – выходим; наш спутник сидит на припеке, на корточках, нас ожидая; увидев, – мгновенно взлетает; и быстро влечет – в лабиринт закоулков:
– «Но отчего не закрыта арабка» – к нему пристаю я.
– «Зачем быть закрытой ей; дома она; а мужчина не вхож к ней; как видели, я оставался наружи».