– Да, действительно не похоже… наверное, раки и придумали. Из задавленного самолюбия и комплексов, которые у них провоцируют своим видом скорпионы.

– Вот, поэтому я и исповедую «по-уссурийски»… Еще мне очень нравится слово «греблядь» – производное от слова «грести»…

Поднялись на улицу, вошли в башню «Москва-сити», оказались в теплом облаке разогретого кондиционерами воздуха. Поднялись на лифте, несколько шагов по торговому центру и вот стеклянные двери – на всю стену ресторана красовались два огромных аквариума. Большая часть столиков свободна. Играла приглушенная музыка, пахло кофейными зернами и ликером. Потолок подсвечивался неоновыми лампами. Бутылки на полках отражали округлые отблески света.

Николай потер руки и шмыгнул носом.

– Брр, наконец-то… я окоченел вообще. Легко слишком оделся…

Скинули мокрую верхнюю одежду и сели на диван.

Официант подошел почти сразу. Он как-то слишком уж внимательно смотрел на Арсения.

– Вы, случайно, не актер? Мне ваше лицо кажется очень знакомым…

– Случайно актер…

Официант несколько смутился под вопросительным взглядом Орловского.

– Меня зовут Марк, сегодня буду вас обслуживать… Что желаете?

– Глинтвейн, бутылку восьмилетнего рома и кофе еще. Американо с молоком.

– Два кофе, – вклинился Сарафанов. – А в остальном я солидарен со своим другом…

Марк записал заказ в блокнот и повторил заказ, подал меню.

– Кушать будете?

– Нет, благодарю, пока не нужно.

Когда официант ушел, Орловский огляделся по сторонам.

– Блин, Сарафан, а чего так пусто? Куда ты меня привел вообще? Я думал, тут хоть красивые девушки есть…

Несколько занятых столиков с малоинтересным контингентом и за баром одинокий мужчина в толстых прямоугольных очках и бордовых носках, выглядывающих из-под штанин. Он сидел, закинув нога на ногу, пил мандариновый лимонад из высокого бокала – посасывал напиток из розовой трубочки; когда напиток закончился, на весь ресторан раздался нелепый звук. Рядом с его бокалом стояла высокая сумка под крокодила, слишком похожая на женскую. Мужчина говорил по телефону, зажав мобильник плечом, а другой рукой помешивал трубочкой свой лимонад.

Приятели почти одновременно, ни слова не говоря друг другу, покосились на бордовые носки.

– Сарафанов, этот втыкающий маргинал с розовой трубочкой точно твой клиент… будешь знакомиться с красавчиком или мне оставишь? Слушай, я думаю, он под крэком или мефедроном… Бох ты мой, какой мущ-щина…

Николай отмахнулся от иронии и глянул на часы:

– Ой, maman, не смешите мои придатки… обычный пидорас, при чем здесь крэк?.. Знатный такой обсос, ничего не скажешь…

И я не понял, а ты чего воду мутишь, шкура? Скоро должен народ подтянуться… все движение около восьми начинается обычно, – Сарафанов сложил руки на столе и наклонился вперед, посмотрел на друга с веселым, почти цыганским азартом. – И вообще, домострой, кто-то жениться хотел, чего это ты вдруг об отсутствии женского пола забеспокоился? Или ты здесь жену найти хочешь?

Арсений улыбнулся, хотя по глазам было видно, что ему тоскливо.

– Ага, курортницу без предрассудков, – он прищурился. – А ты опять в туалете собрался кого-нибудь сношать, дурик? Ты же любитель у нас… Признавайтесь, Николай Вениаминович, как на духу, что именно вас возбуждает в этом процессе – вид керамики, звук сливного бочка или исключительно этическая сторона процедуры?

Сарафанов моментально вошел в образ:

– Первобытная страсть неведома вам, милостивый вы мой государь, Каллистрат Авдотьевич… Ах, Каллистратушка, Каллистратик, родной вы мой, барон фон Авдотьевич, мне ли гимназические истины разжевывать вам в своем широковещательном и многошумящем послании из провинции, господин коллежский асессор? Пишет вам покорнейший ваш слуга и сердечный друг, дабы приях, познах и вразумел, что на постое, да в меблированных комнатах, аки бродячему псу понукаться по вшивым горницам, яко во дни юности своея опостылело мене до скончания живота своего, паче горькой редьки в утробе, аще и сладко бывало, и томно, яко на пасеке, токмо завсегда неистребимый смрад казенщины обтрепашися ото стен и ложа скверного исходящий, нутро мое душил и нагонял тоску-печаль – до одури сие опротивело мне старому, истесанному жизнью воеводе, засим и порешил отхожее место облюбовати, ибо луче есть в утлеи лодъи ездити, нежели зле жене тайны поведати: она бо точию тело потопить, а си всю жизнь погубить, и да не идет место к голове, но голова к месту, и не место красит человека, а человек – место, и да не обрящет триппер окончания чресл моих… не вам ли меня понять, старого штабс-капитана, милостивый мой государь, коллежский асессор, ведь и вы в бытность молодости своя бывали гимназистом!

Орловский улыбался.

– Ты ужасен, Коля, ты просто ужасен… Ты безнадежный плебей, Сарафанов…

Арсений не мог избавиться от улыбки и продолжал смеяться. На первый взгляд могло показаться, что он разделяет себя и Сарафанова через этот смех, точно так, как всегда разделяются высмеивающий и высмеиваемый, то есть он как будто ставил себя над Николаем через этот самый смех; однако в глубине души Арс снова и снова фиксировал: в неутомимом варварстве Сарафанова скрывается нечто родственное, органически идентичное и близкое, как собственный запах промежности, по существу неприятный и отталкивающий, но каким-то одним скрытым оттенком – желанный и комфортный. Арсений смотрел на Николая и видел самого себя – того себя, каким он формально перестал быть лет в шестнадцать, когда стал серьезнее, прожив опыт своей первой любви; в действительности же Орловский никогда не переставал быть этим дикарем, шутом, неутомимым животным, которое привлекало внимание окружающих, чтобы самоутвердиться и занять в коллективе место хотя бы косвенного лидера, раз уж не удается добиться прочного положения истинного лидерства. Может быть, именно поэтому он так сильно был привязан к Сарафанову, потому что чувствовал – в его необузданных желаниях, ненасытной жажде женского тела и неутолимой потребности хохотать отражается его собственная физиологическая суть, с одной стороны отягощавшая Арсения, приковывающая его к земле, а с другой – привлекавшая, как alma mater, как обетованная земля. В этом смысле за столом сейчас смеялись не два друга, и даже не один над шуткой другого, сейчас смеялся только Арсений – смеялся над самим собой и думал о том, что смех – мощная циркуляция энергии, которая может возвышать человека, давать силу и возможность рассекать любую трудность, а может унижать, как и вообще все, что исходит от – исходит во вне.

Сарафанов щелкнул пальцами и хитренько подмигнул, заговорив нормальным голосом:

– Когда речь идет о сексе, дело не в возрасте, а в коэффициенте полезного действия, и вообще, как всем неудачникам говорила моя классная руководительница Полина Альбертовна: «Главное не победа, а участие»… В конце концов у меня к ним ничего личного, я совершенно бескорыстен: дал на клык, потрахал и отпустил – большего мне не нужно, я человек скромный, простой… пиф-паф – и в дамки… Кстати, а у тебя в каком самом необычном месте было?

Арсений нахмурился:

– Слушай, как бы ты не обыгрывал всю эту пошлятину, меня уже напрягает данная тема… давай закончим твою постельно-туалетную тираду, а? Что за подростковщина на тебя нашла?

Сарафанов не унимался и толкал кулаком руку Орловского:

– Скажешь и обещаю, что отстану сразу, будем говорить о Мадоннах, трансцендентальности и сиропе от кашля… Ну, давай, давай, шельмец, колись, именем Томаса де Торквемада, заклинаю, признавайся, башмачник, старый шелудивый пес!