Вокруг столиков рассосалось. Новые гости не приходили, заказы тоже прекратились, поэтому официанты лениво прохаживались по залу исключительно затем, чтобы обозначить свое присутствие или забрать грязную посуду. Неутомимый Сарафанов за вечер успел несколько раз сильно набраться и несколько раз протрезветь, сейчас он продолжал брать Элеонору на приступ – женщина в свою очередь больше смеялась и размахивала руками, чем танцевала, как будто беснующийся перед ней Сарафанов был транспортным самолетом, который ей нужно было направить на нужную посадочную полосу, а Николай все знай себе пульсировал и распахивался, выбрасывал ноги и руки, по-казацки мотал вихрастой головой, и то склонялся к женщине, как богомол, то отчаянно прогибался назад. Со стороны казалось, что он под наркотиками, но Арсений знал – это не так, он слишком хорошо изучил стадии опьянения Сарафана, и единственное, чего опасался сейчас, что раздухарившийся Николай перейдет в своем буйстве в русскую пляску вприсядку, а уж после этого непременно быть какому-нибудь совершеннейшему скотству и мордобою.

Арсений провел рукой по спине Насти, пробрался под водолазку, но стоило женщине начать гладить его затылок, он понял: перед ним чужая. Глаза, улыбка, ассоциации с Селеной – лишь фикция, хитросплетенная шахматная партия природы, усиленная чувственным напряжением двух молодых тел, распаляемых взаимным тяготением. Затылок Арсения – самое чувствительное его место, не столько даже эрогенная зона, сколько третье око, которое словно рентгеном просветило Настину ласку. Будь Арсений моложе, он даже предположил бы, что влюбляется, но затылок распознал: прикасается человек чуждого электричества, иной породы; выносить эти прикосновения было слишком тяжело, они больше походили на вторжение, чем на близость. С минуту Орловский делал вид, что ласка ему приятна – не хотел обидеть Настю, но затем поменял положение, закинул ногу на ногу и увеличил дистанцию, хотя его собственная рука по инерции продолжала тянуться к телу чужой женщины, прошлась по застежке бюстгальтера, погладила лопатки и снова опустилась на талию. Арсений слишком хорошо знал себя: он мог провести с женщиной несколько ночей, без конца о чем-то говорить с ней, что-то обсуждать и чем-то делиться, и при этом не слышать в себе внутреннего голоса, твердившего: «чужая, уходи», особенно в тех случаях, когда женщина умела слушать: даже самая откровенная глупость симпатичной дурочки воспринималась как мудрость, как некое родство. И чем красивее была женщина, тем сложнее было внять этому продиктованному инстинктом самосохранения выкрику. Один только чуткий затылок помогал Орловскому понять истинное положение вещей, а в остальном слепая мужская плоть вязла в женской телесности, растворялась в податливой влажности Арсений часто думал, почему так получается, что самые простые вещи и чувства, все самое незамысловатое и живое в нем – самое сложное? «Просто быть самим собой» – нет ничего сложнее, чем это «просто». То, что считается самым сложным в жизни, в действительности очень просто: карьера, известность, успешный бизнес – требуют огромных усилий, но путь к ним проходит по прямолинейным траекториям, через шаблонные схемы действий, тогда как «самое простое» требует постоянной виртуозности – парения на немыслимых высотах, беспрестанного преодоления и духовного бодрствования; необходимо ежедневно, ежечасно стряхивать с себя все навязанные обществом роли, сбивать все путы, забывать ожоги и вывихи, прощать старые обиды, чтобы вконец не озлобиться – снова и снова сбрасывать дурацкие колпаки и маски, счищать с себя черствую корку, вылущиваться, как семя, и побеждать непрекращающийся шум этих внешних помех, накрывать его собой, как гранату, и беспрестанно хранить в себе все самое хрупкое и святое, детское, утверждая это вовеки.

Арсений понимал: все самое худшее, что есть в мужчине – дело рук женщины, а все худшее, что свойственно женщине – дело рук мужчины (вековечный «он» – не постоянная мускулинная величина, не только юнговский «анимус», древнекитайский небесный «ян», индуисткий «пуруша», а некая субстанция – не одна лишь первопричина-толчок или статичный набор характеристик, а движущийся поток творческой и деятельной энергии, подвижный микрокосм психических и социальных моделей-схем-ролей; и ничто не влияет на содержание этого силового потока и на избранные мужчиной формы для своего «Я», как влияют поведение-оценки-отношение окружающих девочек-девушек-женщин; школьницы, которые тянутся к «плохим мальчикам», и молодые девушки, которые тянутся к самоуверенным, сухим эгоистам, неспособным любить, – сами того не ведая через свое предпочтение на всю жизнь закрепляют в большинстве мужчин эту роль – набор тех самых качеств, за которые в дальнейшем через много лет будут упрекать избранного мужчину или даже весь мужской пол; именно тщеславие и алчность женщин закрепляют за мужчинами зацикленность на культе силы, агрессии-власти, богатстве; надломленность любящего, простодушно раскрытого мужского сердца и c презрением отвергнутого женщиной в прошлом, рождает в настоящем черствого эгоиста и циника, попирающего чужие чувства; даже банальная мужская самоуверенность, основанная на глупости и наглости, так часто воспринимается женщинами за силу, а потому твердеет в бессознательных мужских схемах, задавая определенные линии поведения; однако вместе с тем, в силу той же самой цепной реакции, все лучшее, что есть в женщине – закрепляет лучшее в мужчине: текучая и спонтанная «анима», динамичная материя «пракрити», земная «инь», чистая, вдохновляющая, хрупкая и материнская «она» питает-закрепляет роль художника, защитника, заботливого отца и благодарного сына – в этом смысле «он» и «она» постоянно трутся друг об друга, стачивают и заостряют, приводят к самосозиданию или саморазрушению, в этом же смысле «он» и «она» – одна плоть – плоть целокупно идеального, законченного человека, сотканного из всего лучшего, что присуще мужской и женской природе).

– Почему у тебя такие грустные глаза, Арсений? Такое ощущение, что ты сейчас не со мной, а где-то… не знаю, где, но не здесь.

Настин голос застал Орловского врасплох, он настолько отстранился от нее, что перестал ее ощущать; на секунду ему показалось, что он остался наедине с собой за закрытой дверью.

– Обеспокоен положением голодающих детей Швейцарии…

Настя даже не улыбнулась.

– Ну я серьезно…

– Я тоже.

– Чем ты занимаешься вообще? – Настя взлохматила его волосы и понюхала: пахло кедровым мылом и облепиховым маслом.

– Я гребаный актер…

Женщина усмехнулась.

– Почему гребаный? Тебе так мало платят?

Арсений хмыкнул.

– Ой, Настюша, если бы все проблемы были в деньгах, знаешь, я бы с удовольствием вернулся в свою студенческую общагу – к тараканам, пересоленной гречке, неизвестности и тому внутреннему простору, от которого у меня ехала крыша…

– Я о тебе не слышала никогда, как об актере, так что неизвестность у нас уже есть… Осталось найти общагу, тараканов и пересоленную гречку.

Орловский улыбнулся и сильнее прижал ее к себе.

Да ты не так глупа, как мне показалось…

– Да, осталось найти общагу, тараканов и пересоленную гречку – это ты прекрасно сказала…

Хотелось немного протрезветь – мешанина из рома, глинтвейна и коньяка брала свое. Орловский перешел на крепкий пуэр, чтобы чуть прийти в себя. Потягивал черную жидкость из фарфоровой чашки, ощущал разливающуюся внутри почти табачную горечь.

– Я люблю театр, платят так себе, конечно, но зато квартиру предоставляют… Просто не чувствую, что делаю что-то особенное – зрители приходят, слушают, плачут, смеются, хлопают и уходят – такими же, какими и были… И я не идеализирую. Сразу после спектакля выходишь в фойе, специально, чтобы послушать о чем болтают – уши вянут… Ты тут душу наизнанку три часа выворачивал, а они про вино, домино, ключ на двенадцать и шарфик под цвет браслета.

Настя приобняла Арсения, положила руку ему на плечо:

– Но не все же так – те, кто под сильным впечатлением, часто наоборот, замыкаются и избегают говорить…

Орловский кивнул.

– Отчасти ты права, да, есть такое…

Запыхавшийся Николай с Элей вернулись к столику. Орловский посмотрел на обоих внимательными, немного протрезвевшими от чая глазами. Эля выпила залпом бокал минеральной воды и пошла в сторону туалета, захватив с собой подругу.

– Мальчики, мы скоро вернемся.

Сарафанов сел напротив, раскинулся на диване. Часто дышал и глуповато улыбался. Через пару минут, когда отдышался, допил остатки коньяка и закрыл глаза. Судя по опущенной голове, резко уснул, но почти тут же вздрогнул и разлепил глаза, как новорожденный. Посмотрел на друга, отер свесившуюся на подбородок слюну:

– Муартхня…. э-э-э… Да что с тобой, шкура? Ау? Ты как на собственных поминках сидишь… а где девочки? А где минералочка моя?

Арсений проигнорировал поток вопросов.

Сарафанов зевнул и потер глаза, чуть пришел в себя, помахал рукой перед лицом друга: