Плечо нервно дернулось, Михаил закрыл глаза.

– Не пропускает меня… приезжай быстрее, Миша… Господи, Миша, я рожала ведь ее здесь… я только сейчас это поняла! В этой самой больнице рожала ее, Господи…

Михаил услышал грохот, как будто телефон выпал и связь оборвалась.

Режиссер рванул к шкафу и напялил на себя первую попавшуюся одежду. Босой ногой наступил на осколок стекла, замер от боли и съежился, как от укуса, потом смахнул стекляшку носком и стер кровь рукой. Не глядя, схватил брюки, надел свитер.

Лифт поскребывал, как будто цеплялся за каждый этаж взлохмаченными нервами Михаила. Желание двигаться быстрее замедляло все происходящее. В голове – гул, в горле – ком, в глазах – слезы. В ботинке стало мокро от крови. Уставился на себя в заляпанное лифтовое зеркало, мельком заметил: свитер надет наизнанку – зафиксировал это больше механически, чем осознанно.

Поля, Поля, Полечка… Как же тебя угораздило, девочка?

Вышел из подъезда. Завел машину, слишком резко бросил сцепление, двигатель поперхнулся, заглох. Попытался завести снова. Когда наконец тронулся, крепко сжал руль.

Все, возьми себя в руки… и не гони. Еще тебе свой грузовик найти… Только бы у Нади сердце выдержало… Это ничего, брат, это, брат, все ничего… Это бывает так… Да. Треплет жизнь. Щедра, сука, на тумаки.

Улицы почти пустые. Редкие прохожие, машины с шумом пролетают навстречу: через запотевшее стекло растянутые блики – скованные фарами встречные огни, желтые и оранжевые круги в раскачку.

Как же ты мало пожила, Кнопка… Даже матерью не стала.

Знакомый черный забор из стальных прутьев наконец показался в свете фар. Главный вход больницы был закрыт. Полусонное здание. Светилось только несколько окон. Резко затормозил, покрышки чиркнули об асфальт. Хлопнул дверью. Машину оставил на парковке. Шел по внутреннему дворику вдоль стены. Представил себе труп дочери, стало не по себе.

И только тот, кто поднимает нож, обретает Исаака…

В голове невольно пролетали обрывки воспоминаний, как почти тридцать лет назад разгуливал здесь с букетом тюльпанов и ждал жену с новорожденной малышкой – сидел на краю свежеокрашенной скамьи, на которую постелил толсто сложенную газету. Теперь снова приехал за этим крохотным существом, ставшим молодой красивой девушкой и так поспешно обездвиженной, похолодевшей: осталось только распластанное тело, как подачка, как оплеуха, и ушедший взгляд, да этот запоздало-насмешливый рост ногтей. Не видя еще тела дочери, Михаил навязчиво ощущал ее смерть, ее потухшие глаза, казалось, что слышит сейчас даже треск ее мертвенно-ползущих ногтей – слышит прямо здесь на улице, у стен больницы, куда еще не вошел, – ногти хрустели, как стрекозы, а может быть, это скрежет лифта или звук просипевших после резкого торможения шин оставил в памяти затянувшийся след. Дивиль с трудом сейчас отличал одно от другого: ощущения режиссера слишком обострились, но вместе с тем и спутались. Бесчисленные скомканные звуки налипали, ошпаривали кипятком: металлический стук секундной стрелки на ручных часах, хотя рука глубоко в кармане – он не мог их слышать, но слышал; в жилом доме неподалеку кто-то распахнул двойную форточку, стекла клацнули, задребезжали; ветви деревьев покачиваются на ветру, царапают друг друга, пористые стволы растягивают свою древесную шкуру, кора вот-вот лопнет – деревьям, будто бы стало вдруг тесно в своей оболочке, стволы расширились и начали оттопыривать сдавивший их шершавый слой – тополиная и кленовая плоть распухла, разрослась, кора трещит по швам, она вот-вот поддастся натиску и даст нарыв – даже больничные стены, казалось, отслоятся сейчас отсыревшим куском старых обоев, повалятся под ноги, обнажив пустоту: так же растянута, так же до треска выпячена над головой матовая чернь неба – его сдавило околоплодным пузырем, казалось, ткни в него пальцем – и что-то непоправимо изменится, смоет лавиной или зародится. Шершавая темнота ночного города напирает, наползает тесной скорлупой, окружающая реальность раскалена и распахнута, но главное, Михаилу казалось, будто бы в нем самом что-то безвозвратно осыпается сейчас и линяет, вылущивается – срывается с мертвой точки.

Выходит, навсегда прощались в тот вечер? Если бы знал, сказал бы больше… Ничего не осталось.

– Вам кого?

Дивиль оглянулся на голос и увидел старика в черной униформе.

– У меня дочь здесь… под грузовик попала с другом… и жена… Подскажите, где вход?

Старик поманил за собой жилистой рукой:

– Пойдемте, провожу… За жену не переживайте, все у нее нормально, прихватило сердце, это и на ровном месте можно… врачи рядом, что уж тут… а ребят-то жалко, да, молодые совсем, птенцы совсем…

Михаил удивленно посмотрел на охранника:

– Вы их видели?

Морщинистое, почти вязкое желтоватое лицо теплело в темноте:

– Да, молодых часика три как назад привезли, а жинка ваша…

– В порядке она?

Охранник кивнул:

– Да, говорю же. В палату уложили, чтоб оклемалась малек…

Старик закашлял.

Михаил только сейчас рассмотрел его внимательнее – первоначально видел лишь черную униформу и седые волосы, лицо было в тени. Золотой зуб блестел в темноте. Когда проходили мимо фонаря, Дивиль прощупал взглядом частые, глубокие морщины, множество шрамов. Лицо казалось вылепленным из глины, тщательно обожженным и битым, поцарапанным, но не давшим трещину. Разорванное ухо производило тяжелое впечатление, а глаза были очень спокойные – старик смотрел прочно, как-то основательно и с небольшим прищуром правого глаза.

Длинные, корневидные пальцы старика почесали щетинистый подбородок. Охранник повернул смуглое, истерзанное лицо к режиссеру и с сочувствием глянул на него, потом кивнул на дверь:

– Вот вход…

Михаил тряхнул головой, взялся за пластиковую ручку двери и, словно двигаясь по инерции, ввалился в больницу. В сумрачном фойе за окошком регистратуры сонная медсестра клевала носом и вздрагивала от резких пробуждений. Увидев вошедшего, поправила шапочку и прикрыла зевок ладонью.

– Здравствуйте, у меня жена здесь в палате и дочка… Дивиль – фамилия… то есть у супруги другая фамилия сейчас, мы разведены…

Миловидная медсестра с веснушками и рыжей шерсткой над верхней губой глянула на режиссера с состраданием, вышла из своей кабинки – сделала беглое движение рукой, которое сразу же одернула. Дивиль понял: ей хотелось положить руку на его плечо, выразив, тем самым, свое сочувствие, но в последний момент она не решилась на такой интимный жест по отношению к совершенно незнакомому человеку. От девушки пахло дешевыми сладкими духами.

Апельсиновый с корицей или цветочный.