Я встал. Незнакомец сквозь стекла очков буравил меня взглядом. Через некоторое время в палату так же быстро вошла незнакомая женщина в очках и с тетрадкой в руке, а за ней - наша дневная сестра, кудрявенькая Женя.

– Вот это тот больной, Даниил Романович, о котором мы вам рассказывали, - произнесла, запыхавшись от бега, женщина с тетрадкой.

Я понял, что передо мной знаменитый Лунц, и кровь бросилась мне в голову.

Мы стояли молча, уставившись друг другу в глаза, как два деревенских парня, играющих в гляделки.

– Вы окончили фармацевтический институт?
– резко спросил он.

– Простите, но я не знаю, с кем говорю. Вы не представились.

– Зовите меня Даниил Романович.

– Так вы Лунц?

– Именно. Именно так, - отчеканил он, продолжая сверлить меня взглядом.
– Так какой фарминститут вы окончили? Московский?

– Харьковский.

– А еще вы окончили литературный институт?

– Чувствуется, что вы знакомы с моей биографией.

– Кое-что, кое-что. Скажите, а кто был вашим творческим руководителем в институте?

Я подумал: видимо, проходили уже перед ним студенты или выпускники литературного института. Ну да, конечно, Данилов из Ленинграда... мой друг Гоша Беляков... Сколько еще неведомых...

В палату вошло еще несколько врачей. Любови Иосифовны среди них не было.

– Вы же все равно его не знаете, - ответил я.
– Сергей Александрович Поделков.

– Он больше, э-э-э, педагог, чем поэт?

– Это вы так считаете?

– Разумеется, мнение сугубо личное. Да, да, да.

Я заметил, что он не сводит глаз с моей руки. В левой руке у меня были очки, и, разговаривая с Лунцем, я машинально крутил их, держа за дужки. Я вспомнил утверждение Игоря, что такое непроизвольное монотонное движение часто расценивается врачами как один из признаков шизофрении, и быстро оборвал его, скрестив руки на груди.

– Ну хорошо. Мы еще будем беседовать с вами. Часто и долго беседовать.

Тоже глядя прямо ему в глаза, не убирая скрещенных рук, я медленно покачал головой, выражая отрицание.

– Что, нет?
– вздернул головой Лунц.
– Нет?

– Нет, - тихо, но отчетливо ответил я.

– Почему?

– Потому что глядя на вас, я вижу перед собою - детей Леонида Плюща, ответил я негромко и медленно, смотря ему в самые зрачки - зеленые и мертвые.

Резко вскинулась кудлатая голова. Щелкнули челюсти мопса. Однако он сдержал себя.

– Ну, это вам так кажется. Хорошо. До свиданья. Вопросы ко мне еще есть?

Я спросил, буду ли оставлен здесь на второй месяц, как обещает врач.

– Посмотрим в понедельник, - ответил Лунц.

Еще я спросил, скоро ли, наконец, состоится прогулка. Сказал, что лежу здесь уже месяц без глотка воздуха.

– Что вы, это по лужам-то? Февраль... грипп...- он явно смешался. Нет, это опасно, опасно...

– А вам не кажется, что месяц без воздуха - это более опасно?

Но Лунц уже не ответил - он бежал из палаты, сопровождаемый своей свитой. Они обошли и другие палаты, правда, ни у одной кровати не задержавшись так долго, как возле моей.

Позже я узнал, что это был первый обход Лунца после возвращения его из-за границы, кажется, из Венгрии. Что-то насаждал он там?.. Я думал: интересно, а в западные, в т.н. капстраны он ездит? И уютно ли ему там? Ведь в 1973 - 1974 гг. особенно высока была волна протестов за рубежом против психиатрических репрессий в СССР. И уж имя Лунца поминалось там, наверное, часто. Это была моя первая и по сути единственная продолжительная встреча с Лунцем. Никаких бесед, ни долгих, ни коротких, между нами так и не состоялось.

После его ухода в палате еще долго пахло собачьей шерстью.

"КОМИССИИ" И "ПОДКОМИССИИ"

В конце срока обследования накануне заключительной "комиссии" или за несколько дней до нее проводилась т.н. "подкомиссия" - беседа обследуемого с профессором, то есть с Лунцем (а в его отсутствие - с Ландау или Тальпе). На беседе присутствовал лечащий врач. "Подкомиссии" придавалось большое значение, так как окончательный результат фактически определялся на ней, и уже с ним обследуемый шел на "комиссию".

Заключенных обычно предупреждали, что им предстоит беседа с профессором, и они ждали ее, волновались.

Что касается меня, то официальной такой "подкомиссии" у меня не было. Никто о ней не предупреждал, никуда меня не водили. Правда, Лунц приходил в палату, может быть, его набег 15 февраля и был такой "подкомиссией"?

"Комиссию" зеки всегда ждали с надеждой и опаской. Это был последний, окончательный порог, за которым открывались две двери: либо в "рай", либо в "ад".

"Комиссии" проводились по понедельникам, реже по вторникам, в "актовой" комнате; как правило, по утрам.