В общем, если и не состоит Маргарита Феликсовна в кровном родстве с Первым Чекистом Страны, то духовное родство - налицо. И в этом смысле, конечно же, - она его верная и достойная дочка.

ЗАЯВЛЕНИЕ ПРОТЕСТА. 4-я БЕСЕДА С ВРАЧОМ

25 февраля, спустя неделю после комиссии, я все-таки подал свой протест против участи в моей экспертизе Д.Р.Лунца. Не знаю, почему не сделал этого раньше, ведь заявление было написано еще до комиссии. Видимо, сознавал, что это - полумера, потому и колебался. Сейчас думаю (видя все изъяны текста), что нужно было или совсем не подавать, или уж говорить так говорить. Причем тут Лунц, почему против него протестую, а против остальных, против самого факта экспертизы - нет?

Но как было, так было. Вот этот текст:

"Директору института судебно-психиатрической экспертизы им. Сербского

гр. Морозову

копия: прокурору РСФСР

подследственного Некипелова В.А.

(Владимирская облпрокуратура,

дело №2791)

Заявление

С 15.1.74 г. я нахожусь на стационарной психиатрической экспертизе в институте им. Сербского. В настоящее время я узнал, что в обследовании моего здоровья примет участие проф. Д.Р.Лунц, чье имя в последние годы было серьезно скомпрометировано в глазах мировой общественности. Как мне известно, против проф. Лунца были выдвинуты обвинения в пристрастном обследовании некоторых политических заключенных и в вынесении необоснованных заключений о наличии у них душевных заболеваний, в результате чего эти люди были подвергнуты психиатрическим репрессиям.

Поскольку я не располагаю сведениями о том, что проф. Лунц эти обвинения опроверг, я продолжаю сомневаться в его профессиональной честности и, естественно, не могу вручить свою судьбу в руки этого человека.

Настоящим заявляю решительный протест против всякого, прямого или косвенного, участия в экспертизе проф. Лунца.

Я надеюсь, гр-н директор, на Ваше подтверждение, что этим своим заявлением я нисколько не выхожу за рамки как общечеловеческой этики, так и юридического права, сконцентрированного в сжатом виде в ст.185 УПК РСФСР.

В.Некипелов"

Заявление, исполненное в двух экземплярах, я вручил Светлане Макаровне, проводившей в тот день обход. Она взяла его не читая, держа листки двумя пальчиками в вытянутой руке, как нечто непотребное, вдруг сказала:

– Кстати, Виктор Александрович, если вы хотите, можете ходить на трудотерапию, конверты клеить. Хотите?

– Нет.

– Почему же?

– Я пока еще не в лагере. Предпочитаю распоряжаться своим временем сам.

– Ну как хотите.

Володя Шумилин, которому было сделано такое же предложение, отказался тоже.

Через пару дней меня вновь вызвали к врачу. Это была четвертая и последняя беседа с Любовью Иосифовной. Я, правда, не рассказал о третьей, но она была невыразительной, почти не отличающейся ничем от двух первых.

– Ну вот, вы зачем-то обидели нашего профессора,- сказала Табакова. Разве он сделал вам что-нибудь плохое? Он к вам как раз очень хорошо относится.

– Он другим сделал плохое. Я не могу с ним сотрудничать.

– Почему же?

– Я уже говорил ему лично. Когда я смотрю на него - вижу перед собой детей Леонида Плюща. Двух его осиротелых мальчишек.

– Виктор Александрович! Вот вы все говорите о признании здоровых людей психически больными. Скажите, а у вас есть основания так утверждать? Вы что, лично знали кого-нибудь?

– Да. Знал Плюща. И ни на минуту не сомневаюсь, что это здоровы человек.

– Как вы можете это утверждать, оспаривать мнение медицины?..

– Вы забываете, что я сам немножко медик. Хоть здесь и не обязательно быть медиком. А еще я хорошо знал Романа Фина, тоже признанного вами больным.

– Ну, насчет Плюща - все-таки не говорите... покачала головой Любовь Иосифовна.

Как-то странно она это сказала. Словно Плющ все-таки и вправду больной, А вот о Фине, мол, говорить можно... Или она просто опустила Фина, поскольку не знала о нем? Во всяком случае я сделал вывод, что Л.И.Табакова о деле Плюща осведомлена. И подумал: а уж не она ли и вела его?

Остальной разговор мало чем отличался от предыдущих. Правда, на этот раз я ответил на ряд ее вопросов бытового характера, по пунктам моей биографии. Сам не знаю, почему отворились мои уста. Молчал-молчал, а тут вдруг заговорил. Или так со всеми бывает? Рассказал (это так ее раньше интересовало) о своем конфликте на Уманском витаминном заводе и о моем увольнении с него в 197о году... О разводе с первой женой... О бандитском выселении из квартиры в Солнечногорске Московской области в 1971 году, когда государство выбросило нас на снег, вместе с беременной женой и четырехлетним сыном.

По времени это была самая долгая беседа, длившаяся часа полтора. Я заметил, что Любовь Иосифовна на этот раз ничего не записывала.

Видимо, эта беседа и дала потом основание врачам записать в акте экспертизы: "... сначала держался скованно, отказывался участвовать в беседах. Однако позже стал разговорчивее, охотнее отвечал на вопросы".

В заключение я попросил Любовь Иосифовну еще раз показать меня терапевту и сделать анализ крови на сахар. Дело в том, что с некоторых пор я стал ощущать сильную жажду и сухость во рту, особенно по ночам. Пересыхало во рту так сильно, что язык и небо покрывались какой-то густой горьковатой слизью, и мне приходилось по нескольку раз в течение ночи ходить в туалет полоскать рот. Это непроходящее пересыхание доставляло мне немало страданий. В конце концов я серьезно забеспокоился, решив, что у меня начинается диабет, сахарная болезнь. Симптомы совпадали.