Феликс извинился, ссылаясь на предстоящий ему на другой день отъезд.

В эту минуту вошел Шёпф, который за последнее время еще более состарился. Темное старческое лицо его почти совершенно заросло белыми как снег волосами и бородой. Он был очень весел и с большим оживлением расспрашивал Шнеца и Феликса об их приключениях и подвигах. Старик выразил надежду, что они навестят Коле на вилле и полюбуются его фресками. Коле отлучался из виллы только на несколько часов и немедленно после торжественного вступления войск поспешил обратно к своей работе. Когда Феликс отказался и от этого предложения, то старик как-то вопросительно взглянул на своего зятя и затем оставил в покое молодого человека, которому, очевидно, хотелось поскорей убраться из Мюнхена.

Феликс должен был рассказать о полученном им назначении в Мед. В главной квартире давно уже обратили внимание на энергию и осмотрительность молодого барона. Благодаря знанию французского языка и юридических наук, а также общему нежеланию поручить управление завоеванными провинциями исключительно одним пруссакам, Феликса назначили помощником коменданта пограничной с Францией крепости. Чтобы справиться с предстоящей трудной работой, нужны были свежие силы, не только знакомые с обычными правительственными формами, но также и прошедшие житейскую школу и вынесшие оттуда привычку к быстроте действий и сообразительности, необходимым в непредвиденных случаях.

Серьезное лицо Феликса несколько оживилось. Когда он заговорил о предстоящей деятельности, в каждом его слове звучала твердая решимость. Другие, кажется, не замечали этого, и Россель еще на лестнице крикнул ему: «до свидания!», как и в былые времена, когда каждый был уверен, что непременно на днях свидится с приятелем.

Феликс и Шнец вышли уже на улицу, когда барон услыхал, что его назвали по имени. В верхнем окне, между зеленеющими комнатными растениями, он увидел г-жу Россель, весело кивавшую ему головой. Ее нежный цвет лица, казалось, стал прекраснее прежнего, небольшой изящный чепчик, кокетливо приколотый несколько сбоку к золотистым волосам, придавал маленькому личику какую-то особенную прелесть.

— Не думайте, что я не хочу более знаться со старыми друзьями. Я сегодня буквально осыпала вас цветами, а вы, гордец, даже не подняли головы. Все-таки же вам придется поднять ее теперь, чтобы посмотреть на меня. Впрочем, мундир вам далеко не так идет, как статское платье; я сама теперь такая страшная, — я не могу принудить себя показаться вам в этом виде. Но через шесть-восемь недель вы должны будете непременно пожаловать на крестины, слышите? Муж вам еще напишет — отговорок не принимаю. Если это будет мальчик, как, по-видимому, и должно быть, то его назовут непременно Феликсом, а теперь прощайте и будьте счастливы, желаю вам этого от души: вы заслуживаете этого вполне.

С этими словами веселое личико скрылось в верхнем этаже, не ожидая ответа Феликса.

ГЛАВА Х

— Теперь пойдем к Анжелике, — сказал Шнец. — Она живет поблизости отсюда, и ты застанешь ее, вероятно, дома.

Феликс остановился. Лицо его внезапно омрачилось.

— Я бы дорого дал, чтобы избавиться от этого посещения, — возразил он грустным голосом. — Помоги мне найти какой-нибудь уважительный предлог. Мне не хотелось бы оскорблять добрую девушку, которую я от души уважаю, но я убежден, что она знает всю подноготную. Другие могли удовлетвориться сказкой о дуэли — она же, лучший друг Юлии, наверняка знает все…

— Знает она или нет, в данном случае для тебя безразлично. Ты можешь ограничиться самым коротким визитом. Итак, по рукам! Она живет в этом доме. Я распрощусь с тобой здесь, а вечером зайду к тебе в отель и отправимся вместе на иллюминацию.

— Они все так расположены ко мне! — воскликнул Феликс, оставшись один. — Они все желали бы помочь мне преодолеть неутешное мое горе. Здесь — где они все так хорошо и весело устроили свою жизнь, дышится, по-видимому, свободнее и здоровее, после того как гроза войны разогнала тучи и туман; только я остался в прежнем положении. Я не в состоянии бродить каким-то пугалом между этими счастливыми людьми. Нет, прочь отсюда, и притом чем скорее, тем лучше. Если я выеду сегодня и буду в дороге всю ночь — послезавтра я могу уже приняться за работу. Попрошу Анжелику извиниться за меня перед Шнецом. Она скорее всех поймет, что мне вовсе не до иллюминации.

Приняв это решение, Феликс вздохнул свободнее и пошел ускоренным шагом по направлению к дому, указанному ему Шнецом.

Наступали сумерки; в окнах некоторых домов уже загорелись первые свечи иллюминации, но у Анжелики было еще темно. Ему открыла дверь старушка хозяйка, у которой художница нанимала комнату.

— Барышня там, — сказала она и указала на ближайшие двери. Сердце Феликса почему-то забилось сильнее, когда, в ответ на его стук, женский голос крикнул ему «войдите». При входе его в комнату какая-то женская фигура поднялась с дивана, на котором она покоилась как бы в ожидании его посещения.

— Позволите вы мне, дорогая приятельница, зайти к вам так поздно? — сказал он, нерешительно подходя к ней. Она повернулась в его сторону, и тогда только Феликс узнал черты ее лица.

— Ирена! О боже! — воскликнул он и невольно остановился; но вслед за тем две руки крепко обвились вокруг его шеи, горячие уста прикоснулись к его губам и, не давая ему произнести и слова, отуманили его вконец.

Ирена, казалось, не хотела позволить Феликсу говорить, как бы опасаясь, что он ускользнет от нее навек, лишь только освободится из ее объятий. Даже когда девушка перестала его целовать и, вся взволнованная, привлекла совершенно ошеломленного Феликса к себе на диван, она все еще говорила одна, с такою лихорадочной поспешностью, точно первое сказанное им слово должно было непременно разрушить очарование, благодаря которому она была снова около своего возлюбленного. Феликс никогда еще не видал ее такою; от ее обычной горделивой неприступности не осталось и следа: его обнимала преданная, нежная, в одно и то же время плачущая и смеющаяся от счастья девушка.