— Понятное дело, княже. Год под землёй с кротами да червяками аукаться — легко ли? А ты живой, не каменный. Гормоны — дело такое.

Интересно получалось: тело наше спало, набираясь сил после трудного дня, а мы, будто во сне, сидели за столом, друг напротив друга, такие разные внутренне, но совершенно одинаковые снаружи, и болтали обо всём, как старинные друзья. В этом сне он был в белой вышитой по вороту рубахе, синих не то шароварах, не то широких штанах и красных сапогах. На мне были привычные за столько лет халат и штаны, белые, а на ногах — удобные тапки из чёрного кожзама, в которых я оперировал, наверное, лет двадцать кряду. Кроме одежды отличало нас то, что Всеслав носил бороду и волосы до плеч, ну и непременный меч на поясе. В остальном же у стола сидели два совершенно одинаковых мужика между тридцатью и сорока, крепкие, поджарые.

Он рассказывал о семье, о своём времени, насыщая меня информацией и открывая всё новые участки в своей, а теперь нашей памяти. Я говорил о своих временах, о жене и детях. Но в основном, конечно, о работе, которая всегда занимала большую часть моей жизни. И поражался, слушая в ответ его очередное изумлённое: «а у нас не так!». Сколько же всего можно сделать, имея хоть базовые знания о санитарии, гигиене и терапии! Про хирургию и травматологию уж молчу. Сколько людей можно было спасти и вернуть в строй! А скольких ещё предстояло выручить и вылечить?

К утру, когда молодое и здоровое тело показало, что отлично выспалось и готово к абсолютно любым свершениям и подвигам, заставив нас, будто смотревших на него со стороны, как на горячего боевого коня или танк на параде, улыбнуться, переговорено и обсказано было столько всего, что и не упомнишь. Но я теперь знал почти всё, что хранилось в голове у Всеслава, а он ведал очень многое из того, что и я. Хотя многие предметы, вещи и понятия по-прежнему оставались для него загадкой.

Сполоснувшись наскоро над кадушкой и удивившись тому, что вместо привычных зубных щёток и паст тут была канопка, небольшой горшок вроде чашки, с отваром, в котором чувствовались хвоя, полынь и дубовая кора, пошли на двор. Я только подумал о том, что неплохо было бы зарядочку сделать, как привык за жизнь, давая себе послабления крайне редко, как Всеслав согласно кивнул и направился вниз по всходу, приветствуя бойцов. Те желали доброго утра и улыбались ему. И их искренность грела и светила, как летнее Солнце.

На двор начинали подтягиваться те, кто не был занят на постах. Застучали друг о друга палки и шесты — мечники и копейщики, отроки и дружинные, тоже разогревали мышцы.

— Доброго утра, княже! — Рысь, как и всегда, подобрался совершенно бесшумно. Но Всеслав учуял его, ветер донёс запахи. И знакомые, и неожиданные.

— И тебе доброго, Гнатка. Ложился хоть? Хотя не так спросил. Спал хоть чуток? — с улыбкой повернулся князь к другу. Тот сделал вид, что смутился и рассматривает кровлю над гульбищем слева от крыльца.

— Всю-то ноченьку глаз не смыкал, князь-батюшка! Покой твой да сон охранял, не щадя живота, — завёл он привычную песню.

— Пуп-то не намозолил ли? Живота он не щадил! Своего или другого какого, белого да мягкого? — под гогот дружинных поддел Всеслав хохочущего Гната.

— Ничего, ну вот ни зёрнышка макового от тебя не утаишь, княже! Что с вас, чародеев, взять?

— Постучим железом, друже? Порадуем Деда? — кивнул я на прохладное осеннее Солнце, выползшее над коньками построек едва ли наполовину.

— А чего бы и не порадовать? — согласился он и потянул меч, что носил в заплечных ножнах.

Они, мечи, были у нас почти одной длины. Мой, от отца доставшийся, и Рысьин, с бою взятый у северных находников. «Дай-ка я» — будто шагнул вперёд Всеслав, и я привычно «отошёл от панели управления».

За нашей утренней пляской следили все, даже, кажется, Яновы снайпера с крыш. Хотя это вряд ли — у того дисциплинка в отряде была крепкая. Все помнили, как одному из своих, какому-то даже не то двухродному, не то трёхродному брату Ян перехватил жилу на правой руке, когда тот прозевал земгальский отряд, почти подобравшийся к нашему лагерю на расстояние полёта стрелы. Потеряв возможность держать лук, он стал бортником где-то на моих землях, под Усомлей, вроде бы, и теперь исправно слал мёд, воск и озёрную рыбу, что коптил по каким-то их родовым рецептам. Передавая низкий поклон и вечную благодарность за то, что остался жив.

Мечи кружили, набирая скорость. Мы скользили друг вокруг друга, будто в танце, переходившем в лихую пляску. Я видел, что Рысь даже не в треть силы рубится, и был благодарен ему. Князю больше года не выпадало шанса вот так, во всю мочь, помахать отцовым подарком. Но теперь он отводил душу, наслаждаясь каждым движением. Темп нарастал, и вот уже полосы мечей сливались в сверкающие круги, и не каждое наше движение успевал ухватить глаз случайного наблюдателя. Хотя, случайных-то на подворье, наверное, и не было.