Вряд ли этот берег знавал подобное. Многоголосый вой толпы, слившийся в гул и грохот стартующей ракеты, нёс над Днепром, над лесом и полями, над всей Землёй Её имя. Народ скакал, махал руками, вздымал сжатые кулаки, рыдал и хохотал. Каждый чувствовал себя частицей чего-то огромного и великого. И чувство это с непривычки переполняло, хлеща через край, захватывало дух и очень нравилось.

«А неплохо выступили» — вырвалось мысленно у меня. «Есть такое дело» — согласно и довольно отозвался Всеслав. «Доиграть бы, допеть куплет» — то, что было бы сказано сейчас, совершенно точно запомнилось бы каждым накрепко. И спорить отдельно взятые сомневающиеся точно не рискнули бы. «Верно говоришь, Врач!».

И стоило рёву толпы чуть успокоиться, как берег снова накрыл голос князя:

— Скажи мне, люд русский, по Чести, по Правде ли сохранить жизнь мрази и нелюдям, что грабят безоружных, оставляют детей сиротами, мечут стрелы бронебойные в беззащитных баб да малышей?!

— НЕ-Е-ЕТ!!! — взвыла толпа.

— Тогда за работу, люди добрые! Справим тризну, проводим героев-богатырей достойно! А вражьи души паскудные пусть Бог судит.

Народ расходился, оживлённо гомоня. Всхлипывал, сидя на земле, монах с разбившейся вдребезги парадигмой. Полыхали радостью лица ближней дружины. Каждый из которой тоже ощутил себя частью великой силы, больше, чем родной десяток, чем сотня, чем всё войско Всеславово.

— Буривой сомневался, всё в ум взять не мог, как ты сладишь с долгогривыми, — Гарасим неслышно появился рядом, став так, чтобы Ставр видел меня, а я его. — Зря, вижу, сомневался. Пышешь ярью, княже, пылаешь, что факел в ночи. Редкий дар, да верному человеку достался. Ух, аж до нутра пробрало.

Старый, много и страшно битый, повидавший на своём веку всякое, воин вздрогнул и поёжился в своём плетёном гнезде-коробе, нахохлившись, как сыч.

Мне пришёл на ум какой-то дурацкий американский фильм, где какой-то вождь повстанцев, где-то чуть ли не на Марсе, прятался от тамошних полицаев на теле здоровенного мужика, как гриб-чага, потому что был мутантом. Было что-то общее, действительно.

«А Америка — это где?» — с интересом уточнил Всеслав. «Да там же, где и Марс с мутантами — нигде пока. Глядишь, и не появится ни их, ни её» — задумчиво ответил я.

— Слово в слово передай Буривою речь княжью! Понял ли? Запомнил? — Ставр пихнул локтем назад, в широченную медвежью спину.

— Да, дядько. Тут любой слово в слово запомнил. Детям-внукам расскажут, — неожиданно почтительно прогудел Гарасим.

«Прав ты был, Врач. Неплохо выступили» — князь был очень доволен. Как и я.

Стемнело как-то неожиданно быстро. Гнатовы нетопыри раздобыли где-то просмолённых тряпок и вмиг навертели факелов, навтыкали в берег каких-то шестов-кольев, едва ли не с ближних плетней надёрганных, и от насада, что чернел горой на фоне воды, потянулись лучи-цепочки огней, плясавших над головами. А ловко придумали, молодцы: помимо подсветки ещё и по секторам толпу разбили. Мастеровые, торговые и лесные стояли отдельными группами, и попов-монахов в «Ставровом секторе» ожидаемо не наблюдалось. Зато у каждого факела возвышалась фигура одного из Ждановых великанов со знакомым здоровенным копьём. Рысьины так в глаза не бросались и на свет привычно не лезли, но каждый, наверное, даже из горожан, знал: стоит начать буянить или потянуться за железом да дубьём, как в спину или под бороду тут же уткнётся что-то острое и холодное. И до отвращения спокойный голос скажет негромко на ухо: «Неа. Не надо».

Народ запрудил всю портовую площадь, сидели на крышах каких-то построек и на деревьях. Их было много. Пришли седые старики. На руках матерей капризничали дети. И почти все были в простой серой домотканой одежде, не щеголяя на поминках ни высокими шапками, ни дорогими шубами. Почти, но не все.

Внезапно непроглядное небо со стороны обрыва слева, откуда летел, кажется, уже так давно крылатый волк с оборотнем-седоком, осветила зарница. А через некоторое время над замершей толпой раскатились далёкие звуки грома. Крайне неожиданные в осеннюю пору, да без привычных ветра и дождя.

«Скачет уже. Пора и нам начинать.» — выдохнул Всеслав и шагнул вперёд.

В памяти вдруг пронеслись образы из далёкого предвоенного детства: жаркое лето, тёмные сизые облака, наползавшие на яркое Солнце, что одевали улицу в тени. И уверенный голос отца. Он учил по наручным часам, по секундной стрелке, определять, далеко ли гроза. Мы хором считали, сколько секунд прошло со вспышки молнии до первых громовых ударов.

— Запомни, сынок: грозы бояться нельзя. Ты будущий мужчина, солдат, воин. Мы не боимся молний и грома ни на небе, ни на земле. Их пугаются только тёмные деревенские старухи, да ещё куры и прочая скотина — прячутся и дрожат. Не прячься, сынок, и не дрожи. Бояться глупо, скучно и неинтересно!

Всеславова память принесла почти такой же разговор, только время они с его отцом измеряли спокойными ударами сердца. Оно и сейчас у нас билось ровно, размеренно.

— Слушайте меня, люди добрые! — полетел снова над головами Всеславов голос. И огни факелов качнулись в такт ему. — Мы провожаем честных воинов! Храбрых корабельщиков-гребцов! Двух безвинно убитых вдовиц-старушек, что всю жизнь растили детей и учили их добру и Правде!

На словах про добро за обрывом снова зарокотало, а зарницы полыхнули уже с обеих сторон.