— По совести, — задыхалась и кашляла маркиза, — прогнать вас следует… Болваны эдакие, гнать вас прочь… Но есть у вас шанс искупить вину… Услужить. Слушайте мой приказ!

Трое склонились ещё ниже. Маркиза замолкла, ударила тростью об пол.

— Последняя воля Артамона, — зашамкала она беззубым ртом, — должна быть исполнена. Этот храм в Эльсборге и эти жрицы, сообщницы ведьмаков… Мой Артамон хотел, чтобы все они умерли страшной смертью. Именно так они и должны умереть, от огня и железа… И этот ведьмак-недоросль вместе с ними… А теперь слушайте, что прикажу…

— Откройте ворота, милостивые госпожи, — запричитала Мериткселл с неподдельным трагизмом в голосе. — Мы везём раненого ведьмака, молодого ведьмака, страшно израненного! Помогите!

— Пустите нас скорее! — Борегард Фрик, как оказалось, тоже мог бы сделать карьеру в театре. — Ведьмак еле дышит, он умрёт, если не поможете!

Маленькое окошко в воротах открылось, кто-то выглянул. Сидящий на муле охотника Геральт, собравши все силы, хотел крикнуть, предостеречь, но державщий его Цибор Понти затянул аркан у него на шее, задушил голос.

— Отворите, добрые госпожи, — надрывно стенала Мериткселл. — Ведьмак истекает кровью.

Засов скрипнул и заскрежетал, стукнула щеколда. Геральт, почти теряя сознание, перебитыми пальцами нащупал в кармашке на поясе амулет — металлический диск величиной с крону. Собрав оставшиеся силы, он трижды нажал на выступ — полудрагоценный камень гелиодор, известный также как золотой берилл.

Заскрежетали петли, створки ворот стали медленно открываться. Мериткселл и Фрик схватились за рукояти мечей.

Вдруг они услышали громкое жужжание, как бы звук некоего насекомого, переходящий в пронзительное крещендо. Перед воротами храма появился сияющий овал, в нём замаячил неясный силуэт. А потом из овала вышла невысокая женщина, одетая по-мужски.

Враи Наттеравн мгновенно сориентировалась в ситуации, поняла, что творится.

Из поднятых рук чародейки брызнул то ли туман, то ли марево, внутри которого роились крохотные искорки, вроде червячков-светляков. Враи прокричала заклинание, и туман окутал, а потом запеленал сначала морды лошадей, а потом головы всадников.

Все три лошади встали дыбом, две сбросили всадников наземь. Между тем мул под Геральтом отчаянно взбрыкнул и обоими задними копытами сильно врезал в пах лошади Борегарда Фрика. Фрик удержался в седле, но вопил, дико извивался, стараясь обеими руками стряхнуть с лица туман и светлячков, яростно нападавших на него, словно обозлённые пчёлы. Наконец, он сдался, повернул обезумевшего коня и с криком поскакал во тьму. Обе лошади без седоков помчались за ним с пронзительным ржанием. Цибор Понти и Мериткселл, лёжа на земле, кричали от ужаса и боли, беспомощно махая руками, отгоняя туман и жалящие их искорки. Наконец, оба бросились бежать, и бежали так быстро, что почти догнали скачущих за Фриком лошадей.

Один раз взбрыкнувши, мул, на котором сидел Геральт, успокоился. Несмотря на это Геральт обмяк и упал бы, если бы Враи Наттеравн не подбежала и не подхватила его, громко призывая на помощь. Ворота храма открылись, появились жрицы.

Но Геральт этого уже не видел. Он куда-то уплыл, далеко-далеко.

Он просыпался во тьме и неподвижности. С горлом болезненно сухим и опухшим.

И просыпался в боли. Боль пронзала его, как копьё, раздирающими, пульсирующими спазмами, проходя от ноги к позвоночнику, в голову, в глаза.

Иногда он приходил в себя. Иногда снова терял сознание, но тогда ему снилось, что он приходит в себя.

Иногда ему казалось, что он умер. Потом он вдруг воскресал и думал, что сейчас умрёт. Ну, может быть, не сейчас, но завтра. Потом возвращалась боль, и он жаждал, чтобы так и было. Чтобы боль прекратилась, хотя бы с его смертью. Чтобы уже было завтра. Уже завтра.

А потом приходило завтра, и всё начиналось сначала.

Он мало что помнил из того утра.

Кто-то громко стонал, захлёбывался стоном. Прошло немало времени, прежде чем он понял, что это он сам стонет. Вокруг происходило движение, он видел это, мелькали тени, мигал дрожащий свет, он чуял чад свечей и воска, заглушаемый резким запахом лекарств и эликсиров. И ароматы благовонного мыла.

Спиной он ощущал мучительно твёрдый стол, на котором лежал. Потом эта твёрдость вдруг исчезала, и он уплывал в глубину, погружался, тонул. Тонул утешительно, потому что боль тогда прекращалась. На минуту.