— Я тоже, Коба, хотя невоенный, — произнес Молотов, в свете настольной лампы стекла очков поблескивали. — Я внимательно изучил докладную записку — там все последовательно и логично изложено. Даже не подумаешь, что Кулик пережил апоплексический удар. Люди обычно от них теряют сообразительность и не умеют размышлять, но тут даже слов не найти.

— Мы ведь с тобой диалектики, Вяче, и понимаем, что если в каждом правиле есть исключение из него, то и в подобных вещах может быть совершенно противоположный эффект, — Сталин усмехнулся в усы. — Правда, случай с Куликом уникальный, раз к его советам стал так прислушиваться Борис Михайлович. И ты, Клим, в Ленинграде не прогадал, согласись, что его предложения всегда оказывались верными. Так что не грех прислушаться к людям умным, тут поневоле начнешь думать про избирательность судьбы — многих болезнь убивает, но тут произошло настоящее «исцеление»…

Государственный Комитет обороны состоял из пяти членов — но вот реальные, определяющие решения принимали определяли трое из них, потому на всех фотографиях они долгие годы в том времени были только втроем, и даже первые два годы войны не повлияли на этот своеобразный триумвират…

— На Западном фронте, Кирилл Афанасьевич, творится сплошное безобразие, что тут скажешь. Немцы прорваться к Гжатску не смогли, но там полегла практически вся 27-я армия, дивизии которой были брошены на наступающие немецкие танки. Вязьма взята наступающими германскими дивизиями, часть сил 19-й армии Лукина, и остатки 20-й армии в окружении — там до трех, может быть четырех наших стрелковых дивизий. К южным укрепрайонам Можайской линии подошла германская пехота — на Малоярославец и Калугу навалились 4-й полевой армией и 3-й танковой армией, вряд ли укрепрайоны долго выстоят, хотя там позиции лучше оборудованы, чем в северной части. И тоже две армии, как на смех под вторым номером — полевая и танковая, рвутся к Туле. Там скоро разразится очень серьезный кризис — все же наступление на Гжатск было похоже на обман, хотя, на мой взгляд, немцы просто переоценили свои силы. Но главный удар на Москву действительно идет с южного направления.

Кулик замолчал, внимательно рассматривая карту огромного советско-германского фронта, растянувшегося на тысячи километров. Однако на северной его трети наступило полное затишье — немцы в Заполярье и под Ленинградом, а также на Волхове и южном Приильменье, в Демянском выступе, уже перешли к обороне, явно демонстрируя намерение пережить зиму в окопах «позиционного сидения». Да и «подвижных» армейских дивизий у них было всего две — 8-я танковая и 20-я моторизованная 50-го моторизованного корпуса — а это одно свидетельствовало об отсутствии каких-либо наступательных планов. Имелись еще дивизии СС — под Демянском «Мертвай голова», а под Лугой «Полицай», но занимались они больше карательными акциями против населения, что крайне неприветливо встретило оккупантов. Так что если прорвать фронт и выйти на оперативный простор, то война примет маневренных характер, а вот тут у немцев большие проблемы. Одним корпусом все «дырки» не заткнешь, как не старайся, а перевес в танках будет не на их стороне — одна потрепанная панцер-дивизия против четырех танковых бригад и шести полков КВ сражаться не сможет.

При мысли о том, что на Западный фронт пришлось отдать три танковых бригады и два тяжелых танковых полка, стало плохо — с таким трудом набираемые резервы растаяли как дым. Конечно, их могут вернуть, раз маршал Шапошников пообещал, но можно не сомневаться, что личного состава останется немного, и то в тыловых службах. Про танки и говорить не приходится, следует рассчитывать только на машины, которые отправят на Кировский завод в капитальный ремонт. А без танков зимнее наступление немцы могут и отразить, с одной артиллерией будет трудно проложить дорогу коннице и пехоте в глубокий прорыв…

— Да, скорее так оно и есть, Григорий Иванович — сковали Западный фронт двумя армиями, причем немцы нанесли нам поражение под Вязьмой, но мы сорвали наступление на Гжатск. А вот четыре вражеских армии могут захватить южные укрепрайоны Можайской линии, а затем и Тулу. И дорога на Москву будет открыта. Единственным рубежом является Ока, переправа через нее будет затруднена, если подорвут мосты.

Голос начальника штаба Северного фронта, генерала армии Мерецкова, вывел Кулика из размышлений — маршал только тяжело вздохнул. Если ему из Ленинграда ситуация кажется тревожной, то можно представить, что творится сейчас в самой в столице.

— Немцы снова бьют по слабому месту — вряд ли Центральный фронт генерал-полковника Конева выдержит такой удар. К тому же я смотрел сводку — под Москвой идет снег, и похолодание днем до минус четырех градусов. Грязь замерзнет, и моторизованные колонны могут продвигаться через проселки на широком фронте. А от Тулы до столицы…

Мерецков не договорил, но и так ясно, что ничего хорошего бывший начальник Генерального Штаба РККА не ожидает. Да и сам Григорий Иванович пребывал если не в полной растерянности, то в близком к этому состоянии. И все дело в том, что его знания о войне, которая в его времени закончилась восемьдесят лет тому назад, сейчас не соответствуют текущей реальности. Изменения пошли с дней боев под Мгой, когда он, оказавшись в теле маршала Кулика, пройдя разумом и душой «пробой по времени», что сотворил на синявинских болотах некромант, оказался в сорок первом году. Именно там два года беспрерывно шли самые чудовищные по своему кровопролитию бои, и в болотах остались многие и многие тысячи погибших бойцов. Вот потому и произошел «пробой», некромант воспользовался аурой того места, чтобы перенести его туда же, но в тот момент, когда пролилась первая кровь. И ему это удалось, а сам Григорий Иванович получил возможность повлиять на ход войны. И хотя память самого Кулика, ставшего для него реципиентом, полностью пропала, но он не сильно огорчался на этот счет — собственных знаний хватало, все же две военные академии закончил и боевой опыт имел изрядный. Платой стала инвалидность, лишился обеих ног и правой руки, так и не получив генеральские погоны. Зато здесь стал маршалом, одним из пяти, что сейчас в стране. Шапошников во главе Генерального Штаба, с Борисом Михайловичем нашел общий язык, когда вместо маршала Ворошилова стал командующим фронтом. Тимошенко и Буденный командующие Юго-Западным и Резервными фронтами, причем Семен Михайлович уже лишился своего поста, а фронт его разгромлен, и упразднен.

Установить блокаду Ленинграда немцам не удалось, более того обе ветки Кировской железной дороги на Волховстрой и Кириши сейчас обеспечивали поставки всего необходимого в огромный трехмиллионный город, шло сырье и комплектующие для многих заводов, которые не успели эвакуировать, и продовольствие для горожан и фронтовиков. Ноябрь на «излете», но голода в помине нет, хотя нормы пайка сократили до шестисот граммов хлеба для рабочих, и по четыреста на иждивенцев. Голодно, конечно, но на заводах кормят, причем «уха» из голов соленой селедки в ходу, ее ленинградцы уже именуют «анютины глазки». Карточки отоваривают и другими продуктами, но строго по нормам, уже частично заменяя эрзацами или с низким качеством приготовления — молотая кора в хлебе и сухие листья с травой в табаке уже никого не удивляют. Но заводы не только работают, выпуск военной продукции стремительно растет — электроэнергия бесперебойно подается с Волховской ГЭС, да и ГРЭС Невдубстроя продолжает работать, запасов торфа там складировано изрядно. Так что под Ленинградом ситуация кардинально отличается от того, что было в той реальности, город не только сохранил свою промышленную мощь, но уже компенсировал эвакуированные предприятия, задействовав другие.

А вот под Москвой ситуация непонятная — вроде и не случилось Вяземской катастрофы, но немцы рвутся к столице напористо, и как их остановят пока неясно. Но в том, что обязательно «стопорнут» маршал нисколько не сомневался, ведь зима стремительно накатывала…

Конец ноября — начало декабря сорок первого года. Немцы еще рвутся к Москве, ведь выпал сне, грязь замерзла, и можно продвигаться вперед. Но силы уже не те — безостановочное наступление вглубь русских просторов медленно обессиливало вермахт. А русские солдаты осенью, хоть и понесли большие потери, но не собирались сдаваться — наоборот, сопротивлялись «истинным арийцам» все яростней…