Егоров!!!

Р-раз, и щелкнуло у меня.

Словно током прошило. Мгновенно перед глазами всплыла та самая квартира Егорова, где мы с Грачом недавно рылись в старых вещах, сами толком не зная, что ищем. Андрей Владимирович Егоров… Вот она, зацепка, ниточка, за которую можно тянуть.

Грач тоже вздрогнул, но не из-за фамилии. Он резко повернулся к старухе, уставился на неё, будто та вдруг начала нести полную чушь.

— Стоп, погодите… Что значит «убили»? Кого убили-то? — спросил он напряжённо, переводя взгляд с бабки на меня и обратно.

— Известно кого, — хмыкнула Мотя. — Лютого.

— Вы кого вообще за Лютого приняли?

Та лишь в ответ поморщилась, дескать, не каждому смертному дано видеть посланников Колесницы времени.

Я поддел его ногу своей под столом, подмигнул, чуть наклонился и прошептал:

— Говорил же тебе — бабуля с приветом. Она меня спутала с моим дядькой, Малютиным.

Грач кивнул, пожал плечами, но глаза его оставались удивленными. Было видно, что в голове у него завертелись вопросы.

Тем временем Мотя словно бы ничего и не расслышала, взгляд её был направлен куда-то внутрь себя, туда, в прошлое, откуда она всё это доставала с явным трудом и некоторой болью.

— Только ведь меня в городе-то знали хорошо, — продолжала Нина Герасимовна. — Условками я никогда не баловала, не мой формат. Если уж судила, то вкатить срок, скорее, могла по максимуму. Бандюганы тряслись от одного моего взгляда, адвокаты говорили, что легче через игольное ушко пролезть, чем со мной о чём-то договориться. Так вот, заявляется ко мне тогда адвокат этого Егорова, ушлый такой тип, хитрозадый, лощёный, как хорёк в костюме. И говорит он мне, дескать, есть у его клиента информация важная, секретная, кому-то явно нужная. Мол, знает он, кто старшего оперуполномоченного Малютина недавно убил. Снял, дескать, на видео, по заданию одного влиятельного человека. Всё записал — и стрелку ту на заброшенном заводе, и сам момент убийства твоего. Всё, говорит, у него на плёнке зафиксировано.

Я почувствовал, как внутри неприятно похолодело, сердце гулко стукнуло в висках.

— Так вот, адвокат говорит: готов, мол, Егоров информацию эту обменять. Но только условие поставил — чтоб я, как судья, поговорила с нужными людьми, выяснила, кому эта запись может быть интересна. И вот тут самое любопытное — на бумажке сумму обозначил. В долларах, зелёными, — бабка подняла глаза и внимательно посмотрела мне в лицо. — Вот эту сумму, говорит, и нужно было адвокату передать. Тогда бы Егоров кассету эту отдал сразу. И имя назвал бы. И кто приказ отдавал тебя убить, и кто исполнил… Весь расклад обещал. А кассета та самая, говорит, у него припрятана надёжно, копия её. Где никто её найти не сможет. Оригинал отдал заказчику, а копию себе на всякий случай, мол, сделал. Вот этот случай и настал…

Мотя замолчала, напряжённо глядя мне в глаза. В доме повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Только мерно тикали старые советские настенные часы, отбивая секунды, словно ведя обратный отсчёт до чего-то важного и неизбежного.

Кассета!

Твою же мать!

Выходит, мою смерть сняли на плёнку?!

Эта новость давила так, что дыхание перехватило. Радость смешалась с чем-то тяжелым — редкое чувство, когда и хорошо, и хреново одновременно. Но, как ни крути, кассету эту я обязан достать. Она — прямой билет для Валета на нары. На пожизненно. А если бабка снова бредит? Нет, не похоже. Слишком точная деталь. Это не голоса в голове и не небесные колесницы. Тут всё сходится, бьётся чётко одно с другим. Грач ещё говорил, что Егоров упоминал какой-то компромат по убийству Лютого. Вот оно — та самая запись.

Только мы с Грачом там были и никаких кассет у Егорова не нашли. Может, спрятал, а может, вообще не у него на хате была.

А потом, время… Сколько вообще такая плёнка может храниться? Магнитная лента — штука не очень надёжная, легко портится, особенно за столько лет. Размагнититься ведь могла за три десятилетия? Так или нет?

Я встряхнул головой, отгоняя лишние мысли, глянул прямо на бабку. Та сидела, выжидала, смотрела, на меня.

— Что дальше, Нина Герасимовна? — негромко спросил я, нарушив повисшую паузу. — Рассказывай…

— Тогда ведь сразу почуяла я неладное, — продолжила судья в отставке. — Что этот адвокатишка — ушлый такой сучий потрох — мне врёт. Ну не нравился он мне, тип мерзкий, жопоглазый. Решила я сама тайком к Егорову в СИЗО наведаться. Договорилась с начальником следственного изолятора — по-тихому пропустили, ночью поздно, никому ничего не сказали. Это ведь строго запрещено было — судье напрямую с подсудимым встречаться. Во избежание, так сказать, давления и заинтересованности. Но я решила разобраться сама, уж больно дело было скользкое.

Она на секунду замолчала, перевела дыхание и посмотрела мне прямо в глаза:

— Захожу в комнату для допросов, смотрю на этого гада и в лоб ему заявляю: что ж ты, кусок дерьма, смертью старшего опера Малютина торгуешь? Совсем сбрендил, с честной судьи бабки вымогаешь?

Егоров тогда, помню, аж подпрыгнул на этом железном стульчике, хорошо, тот к полу приварен, не шелохнулся. Глазищи выкатил, лицо белее мела стало, и говорит он мне так искренне, вроде как, и врать даже не собирался…