— А ты? — спросил Кирилл. Кажется, вот только сейчас он немного и оживился. — А ты что? Струсил на пари идти?

— Струсил? Ха! Плохо вы Лесняка знаете, товарищ начальник! Я своему корешку в тот же момент по руке — шлеп! Идет, говорю. Заключаем!

— Выиграешь? — с любопытством спросил Кирилл.

— Спор? — Лесняк засмеялся. — Ясное дело, проиграю. Я ведь с Пашкой Селяниным ходил смотреть, как Устя вкалывает. Сказка! Мечта! Час с Пашкой из лавы не вылезали, глаз оторвать не могли. Дает Устя! Правда, помучились они с ней. Помните, сколько мы бились — привод не тянул? Ну, они мощность увеличили. Пошел струг… Обрадовались, как детишки: теперь, мол, все тип-топ будет…

Лесняк закурил сигарету, несколько раз глубоко затянулся и ладонью разогнал дым. Кирилл невольно обратил внимание: и у Лесняка, и Алексея Смуты — белоснежные манжеты рубашек, дорогие, но не кричащие запонки, аккуратно завязанные галстуки — модные, но тоже не кричащие, без излишней пестроты, по цвету — в тон пиджакам. Прическа у Смуты строгая, с ровным пробором, виски слегка удлинены и чисто подбриты. У Лесняка — этакая изящная небрежность — волосы отброшены назад, слегка взлохмачены, но отнюдь не настолько, чтобы могли казаться неряшливыми.

Сам того не замечая, Кирилл украдкой провел ладонью по щеке и, ощутив колючую щетинку, поморщился. И хотел ведь утром побриться, да что-то помешало. Нехорошо. Неприятно. И даже неловко вот перед этими двоими. Они вот находят время следить за собой, а он…

Лесняк между тем с увлечением продолжал:

— Да, обрадоваться-то они обрадовались, но вышло, что радоваться было рановато. Не прошло и недели, как новая беда: выходят резцы из пласта, скользят по нему, машина работает вхолостую. Что делать? Опять люди бьются, мечутся, ищут. А как не искать — машина-то классная! Ну, навалились скопом: и батеевцы, и наши. Всю гидросистему пересмотрели, в маслостанции все гайки-шестеренки перебрали, а все же своего добились — пошел струг. Опять пошел. Да еще как! Есть, конечно, и сейчас недоделки, так разве ж люди остановятся?!

— Зачем же пари заключал, если уверен, что проиграешь? — поинтересовался Кирилл. — Деньги у тебя дурные?

— А это моему корешку премия от меня персональная будет, — сказал Лесняк. — За то, что не гнусил он, как некоторые из нас, когда с Устей не ладилось. Между прочим, там никто не гнусил. Во люди! — Лесняк сжал пальцы в кулак и добавил с завистью: — Настоящие. Отчего оно так получается, товарищ начальник: одна и та же шахта, все как будто одинаково, а вот на одном участке люди настоящие, а на другом — шахтера от продавца мороженого не отличишь?

— А ты как думаешь, отчего? — спросил Кирилл.

Лесняк взял принесенный официантом графинчик с коньяком, налил себе и Смуте, глазами показал на пустую рюмку Кирилла:

— Разрешите плеснуть?

Кирилл отрицательно покачал головой:

— Спасибо. Я коньяк не пью. — И, налив себе водки, снова спросил: — Так отчего же?

— Выпьем, Кирилл Александрович… Знатный коньячишко… Отчего спрашиваете? Тут и думать нечего — от климата!

— От климата? — Кирилл пожал плечами: — Не понимаю…

— Сейчас объясню. Только вы не обижайтесь, Кирилл Александрович, я говорить буду прямо. На нашем участке климат какой? Болотцем маленько пахнет. А может, и не маленько. Вы этого не замечаете?

— Давай еще по одной, Витя, — предложил Смута. — Для бодрости.

— Давай, Алеша. Будьте здоровы, Кирилл Александрович… Так вот насчет этого самого болотца — как ни крути, а запах-то гнилой идет, по нашему общему мнению, сверху. Ясно я выражаюсь, товарищ начальник?

— Не совсем, — сказал Кирилл. — Хотя, если хорошо подумать… Имеешь в виду Кострова и Тарасова? В таком случае не могу с тобой согласиться. И знаешь что, Лесняк? За глаза о людях плохо не говорят. Не совсем честно это.

— Если за глаза — правильно, не совсем честно. Так я ведь в глаза, товарищ начальник, напрямую. Не о Кострове и Тарасове речь идет, а лично о вас. Лично вами мы недовольны, Кирилл Александрович. Не обижаетесь?

Кирилл деланно улыбнулся, с минуту, размышляя, помолчал, потом сказал:

— Интересно. Будешь продолжать?

— Если не возражаете, — тоже улыбнувшись, проговорил Лесняк. — Зададим, например, такой вопрос: кто в первую очередь хотел избавиться от Усти? Я? Шикулин? Алеша Смута? Вы, товарищ начальник! А почему? Побоялись вы, как бы за невыполнение плана в должности вас не понизили. А потом и пошло на нашем участке кино: кто за Устю — с одной стороны, кто против — с другой. Склоки-споры, неприятности разные. А вы что? «Собаки лают, а караван идет». Куда идет он, караван наш, товарищ начальник? И за кем идет? Вы ведь его далеко не уведете… Разрешите, я все же плесну в вашу рюмку? Знаете, товарищ начальник, почему я коньяк пью, а не водку? Думаете, он мне по душе? Дерьмо. Водочка наша русская — вещь! А положение мое пить ее на людях не позволяет. Марку надо держать. Правильно я говорю, Алеша?

— Насчет коньяка? — спросил Смута. — Или насчет товарища начальника.

— В общем и целом.

— В общем и целом правильно. Тарасов мужик — во! Костров — тоже. Шахтеры. Горняки. За них я — в огонь и в воду. За вашим караваном в огонь и в воду не пойду, Кирилл Александрович. Не с ноги. За что вы Павла Селянина не любите? Он же человек! А кого вы, кроме себя, любите? Никого. Как поживает ваша жена, товарищ начальник? Сестренка моя двоюродная у нее в классе учится. Только и слышу: «Ты, Алеша, ее знаешь? На всем свете такой учительницы больше нет. И красивая, и умная, и честная. Как улыбнется, будто солнечные зайчики на воде заиграют…» Выпьем за вашу жену, Кирилл Александрович? Почему у нее имя такое — Ива? Плачет она много?