Кудинов упал на стол и, давясь смехом, проговорил:

— Сэр Майкл Роджерс Джек Уитмен! Подохнуть можно! Виски Длинный Джон… А еще есть «Белая лошадь». Как вы о ней забыли, господа иностранцы?

— А сержант, а сержант! — вытирая слезы, восклицал Петрович. — Гуд бай, говорит, сэр Майкл… Дал вам под дых, а, Витька? Как это по-рюськи? Спа-си-бо?

Они смеялись долго, и Павел Селянин тоже весело и искренне смеялся, хотя внутренне был как-то напряжен, и это напряжение его ни на минуту не отпускало, как он ни старался от него избавиться. Он знал: стоит ему сказать, что он уходит из бригады, — и смех сразу прекратится, на него посмотрят вначале словно бы удивленно, не тотчас поверя его словам, а потом, когда поверят, удивление это сменится недоброжелательной настороженностью и, наконец, той отчужденностью, которой Павел боялся больше всего.

Но говорить было надо — для этого Павел сюда и пришел. Знал обо всем лишь бригадир Руденко, он даже предлагал Селянину сказать о его уходе из бригады в отсутствии Павла, однако тот не согласился — буду, мол, говорить сам. Так получится проще, так будет честнее.

И вот, воспользовавшись короткой паузой между взрывами смеха, он сказал в том полушутливом тоне, который, как ему казалось, больше всего подходит в эту минуту:

— Господа шахтеры, если вы мне позволите, я сделаю не совсем обычное сообщение… Возможно, оно и не затронет ваших чувств так, как мне этого хотелось бы, но тешу себя надеждой, что вы все же не отнесетесь к нему глубоко равнодушно…

Кто-то, кажется Алеша Смута, два-три раза хлопнул в ладоши, призывая к тишине, а Бахмутов сказал:

— Таким высоким штилем изъяснялся сам Цицерон. Правильно я говорю, сэр Майкл Роджерс Джек Уитмен?

Лесняк махнул рукой:

— Кончай треп, Степа. Дай человеку высказаться.

— Благодарю, сэр Майкл. — Павел поклонился Лесняку. — Мое сообщение будет кратким: сегодня я ухожу из бригады. Совсем. Так складываются обстоятельства.

Несколько секунд никто не произносил ни слова. Наверное, как Павел и ожидал, не сразу его словам поверили. Тот же Виктор Лесняк бросил, извлекая из рта потухшую сигару:

— Ты тоже кончай треп. Не смешно У Степы получается лучше.

Но что-то и в его глазах, и в глазах других уже промелькнуло. Кажется, та самая настороженность, которую Павел и думал увидеть.

Он посмотрел на Руденко. Федор Исаевич слегка пристукнул пудовыми кулаками о стол и подтвердил:

— Селянин говорит правду. Он уходит.

Лесняк покривился, точно от зубной боли, взглянул на Смуту и спросил:

— Как это по-английски, Леша?

— Штрейк-брехерство! — раздельно сказал Смута. — Перевод на русский не требуется? Что такое штрек — всем известно?

— Подожди. — Федор Исаевич встал, подошел к Павлу. Было похоже, что он решил защищать Селянина, прикрыв его своей широкой спиной. — Помолчи, Смута. И ты помолчи, Лесняк. Я сейчас все объясню. Никто еще не забыл нашу Устю? Она, как вы знаете, живет и здравствует. Но ей чего-то не хватает. Может, не хватает человека, который бы по-настоящему ее любил и у которого хорошая голова на плечах. Приди к ней такой человек, приголубь ее, приласкай — и она скажет свое слово. Вот и решили послать к ней Павла Селянина… Дело это серьезное, товарищи, вы сами всё должны понимать. Я ясно выражаюсь?

— Вполне, — заметил Лесняк. — Только не ясно одно: у них там что, ни на одних плечах нету хорошей головы? Почему — Селянин?

— Гордиться надо, товарищ Лесняк, — улыбнулся Федор Исаевич. — Гордиться! Или не доходит?

Бахмутов усмехнулся:

— Чем гордиться-то, бригадир? Люди гордятся тогда, когда бригада — как кулак. Сжатый кулак, который никто не разожмет А мы… Завтра мне скажут: «Бахмутов, ты отправишься в бригаду Опалина. Нужны проходчики с хорошими головами». И если я не лопну сразу от гордости — через минуту буду у Опалина. Так? Потом попросят Петровича: «Петрович, нужны классные помощники машинистов на участок товарища Эн. Самые классные». Что ты ответишь, Петрович? Немедленно туда помчишься? И тебе плевать будет на всех нас, на всю бригаду, да?

— Чего болтаешь? — угрюмо ответил Петрович. — У меня что, совести нету?

А Смута добавил:

— Никто никуда не помчался бы. И лично я думаю вот что: когда люди привязаны друг к другу так, как мы, их нелегко друг от друга оторвать. И если кто-то отрывается без всякого сожаления — тот ни черта не стоит. — Он взглянул на Павла, мгновение помолчал и сказал: — Это я не о тебе, Селянин. Ты не такой. Скажи прямо: тебя заставили идти к Симкину? Ты идешь туда не по своей воле?

Павел от прямого ответа ушел.

— Так надо, Алеша, — сказал он.

— Кому надо? — Это уже выкрикнул Лесняк. — Кому, спрашиваю, надо? Тебе?

Павел пожал плечами. И опять ушел от прямого ответа.

— Я, между прочим, знаю, — сказал он, — никто меня у Симкина не ждет. И встретят там мою персону не с распростертыми объятиями. Будет, наверно, нелегко. Они там говорят: обойдемся без варягов. Мы, говорят, сами Устю на ноги поставили, своими руками, и сами в дальнейшем с ней справимся… Выходит, будто я навязываюсь. А я не навязываюсь. Но думаю, что пользу там я все-таки принесу. Есть у меня кое-какие планы насчет Усти, и если удастся их осуществить…