— Понял, — сказал я.

— Вот и хорошо. Беги к нему. Быстро. Возьми его под руку и проводи на нашу, официальную, демонстрацию. На трибуну для ветеранов. Чтобы никаких, понимаешь, недоразумений не вышло.

Не тратя времени, я натянул пальто и выскочил на улицу. Город уже гудел. Колонны демонстрантов с песнями и лозунгами двигались к Красной площади. Но где-то в переулках, я знал, собирались другие колонны.

Я бежал по Мясницкой, расталкивая прохожих. И вдруг, у одного из перекрестков, я наткнулся на демонстрацию троцкистов.

Их было немного — наверное, несколько сотен человек. В основном, молодежь, студенты. Они стояли, сбившись в кучу, с самодельными плакатами: «Выполним завещание Ленина!», «Долой бюрократов!», «Огонь по правым!».

И в этот момент, как по команде, из переулков вылетели грузовики. Из них, на ходу, посыпались люди в штатском и в форме ОГПУ.

— Стоять! — раздалась команда. — Окружить нелегальное сборище! Винти их, ребята!

Началась паника, толпа хлынула в разные стороны. Я оказался в самом центре этой обезумевшей, мечущейся массы; меня сдавили, толпа повлекла меня за собой. Крики, ругань, женский визг…. Кто-то упал, и толпа пошла прямо по нему.

Я пытался вырваться, но это было невозможно: давка оказалась чудовищной! А я — здесь, в самой толпе оппозиционеров! Пытаясь выбраться, я изо всех сил рванулся в сторону, и тут же услышал, как трещит ткань моего пальто. Пуговицы посыпались вниз, пола пальто зацепилась где-то сзади, и внутренний карман, где лежали все мои документы — партийный билет кандидата, студенческий, пропуск в МВТУ, командировочное удостоверение — порвался. Документы посыпались вниз и тут же исчезли под ногами обезумевшей толпы.

А потом нас быстро, грубо, без разбора начали «винтить». Хватали всех, кто попадался под руку, и заталкивали в подогнанные «черные вороны».

Я пытался кричать, что я не с ними, что я здесь случайно, что у меня партийное поручение. Но меня никто не слушал: Крепкие руки чекистов меня, и в следующий миг я уже летел в темное, пахнущее бензином нутро «воронка».

Дверь захлопнулась. Темнота. И только одна мысль, от которой похолодело внутри: все мои документы остались там, на мостовой.

Это была катастрофа — полная и окончательная.

Нас привезли в какое-то здание во дворах Лубянки. Затолкали в большую, холодную комнату, набили, как сельдей в бочку. И началось ожидание.

По одному, вызывая по фамилии, людей уводили на допрос. Я сидел в углу, пытаясь унять дрожь. Мое имя не называли. Видимо, я был в списке тех, у кого не нашли документов.

Наконец, уже поздно вечером, дверь открылась, и охранник грубо ткнул в меня пальцем.

— Эй, ты, «беспачпортный»! На выход!

Меня привели в небольшой, чистый кабинет. За столом, под тусклой лампой, сидел следователь. Спокойный, невыразительный, в форме ОГПУ. Прямо как в моих ночных кошмарах.

— Фамилия, имя, отчество? — спросил он, не поднимая головы.

— Брежнев, Леонид Ильич.

— Год рождения, место жительства?

— Тысяча девятьсот шестой. Студент МВТУ, проживаю в общежитии.

— Документы?

— Потерял. В давке, — ответил я. — Выпали из кармана.

— Потерял, значит? — он усмехнулся. — А вот это — твое? — спросил он, вынимая из папки мой комсомольский билет.

— Да, это мой документ! — подтвердил я.

Он отложил билет в сторону и несколько минут молча, листая какие-то бумаги, что-то писал. Я сидел, и сердце мое колотилось, как бешеное. Тишина в этом кабинете была страшнее любых криков.

Наконец, он поднял на меня свои бесцветные глаза.

— Ну что, Брежнев. Проверили мы тебя. Звонили в твое училище. Разговаривали с секретарем вашей комсомольской ячейки, товарищем Ланским.

Я похолодел. Все. Конец. Я представил себе, что этот аппаратный интриган мог наговорить про меня.

— И знаешь, что интересного он нам рассказал? — следователь смотрел на меня в упор, и в его глазах появился хищный, заинтересованный огонек. — О-очень много всего! Во-первых, что ты студент активный. Организатор, и в деканате на хорошем счету.

Я удивленно молчал. Неужели Ланской не воспользовался случаем, чтобы утопить меня?

— Но, — следователь сделал паузу, и его голос стал стальным. — Он упомянул и еще кое-что. Сказал, что у тебя, товарищ Брежнев, есть, цитирую, «нездоровый интерес к оппозиционным идеям».