И раз она теперь Песня, значит все, что в ней есть, – ее нужда, ее воля, ее безоглядная преданность доверившимся ей – есть теперь в Песне, вплетены в ее мелодию. Едва Паллас поняла это, как последние ошметки отдельности, индивидуальности слетели с нее, словно паутина, сдутая порывом урагана.

Она была той частью реки, которая может испытывать желание… но ведь в реке нет никаких частей. Вся река – это целое, и, значит, ее желание стало желанием реки.

Пока она в Песне, она сама – Песня, она – река, и ее воле подчиняются ее воды, наделенные невообразимой мощью.

Паллас поднялась на поверхность самой себя и вслушалась в отдельный тон своей Песни: одна изысканная нотка с копной кудрявых волос, в синем плаще и серой одежде. Она показалась себе очень маленькой и какой-то далекой, но очень настоящей. Жизни, запертые в барже, внезапно стали такой же частью ее, как снег, выпавший в горах, где брала начало река, как предсмертная судорога форели или карпа в теранской дельте. Опасность, грозившая этим перепуганным смертным, грозила им только здесь; сдвинь с места баржу, и опасность отступит. А что может быть легче, чем нести баржу, – это ведь часть ее природы.

Разве она не река?

Она сделала глубокий вдох, и вся река, от истоков до устья, замерла на этот миг.

Она выдохнула и ощутила приток Силы, такой могучей, что ей невозможно было противиться.

Бешеная сучка выхватила ножи и снова пошла на него, вертя ими так быстро, что клинки засверкали, рисуя сложный узор. Ее лицо сохраняло при этом безразличное выражение покоя. Берн дал ей приблизиться; когда она оказалась на расстоянии вытянутой руки от него, он взмахнул Косалем, метя ей в голову. Но она проскользнула под меч – при всей своей магической мощи Косаль был большим и довольно неуклюжим оружием.

Когда она оказалась совсем близко, Берн наотмашь ударил ее прямой ногой в ребра, заодно прикрыв Щитом солнечное сплетение от ее удара. Острие ее ножа вспороло ему одежду и чиркнуло по коже, зато от его удара она взлетела в воздух, перекувырнулась и отлетела на другую сторону моста, где сильно грохнулась о брусчатку.

Покачиваясь, она встала на ноги. Изо рта у нее текла кровь. Видимо, удар его ноги порвал что-то у нее внутри. И все же она ухмыльнулась, показывая окровавленные зубы, и ткнула пальцем в его ногу.

– А ты все же уязвим, – сказала она.

Берн взглянул, куда она показывала. На ноге, которой он нанес ей удар, был порез – неглубокий, задета была только кожа, а кровь уже впиталась в саржевые штаны. Видно, она все же успела чиркнуть его своим вторым ножом.

– Может быть, – ответил он, – но по сравнению с тобой могу считаться неуязвимым.

Теперь он сам ринулся в атаку, рубя воздух длинным мечом. Но она, даже раненная, была неуловима, как призрак: с нечеловеческой быстротой и грацией она обтекала каждый удар, не делая даже попыток отбить или заблокировать его, избегая малейших соприкосновений с неотразимым клинком.

Их бой походил на танец, на головокружительный балет, и по лицу и плечам Берна скоро потек едкий соленый пот. Она то подпускала Косаль к самому своему лицу и в последний момент успевала отпрянуть, так что лезвие рассекало воздух в дюйме от ее носа, то стремительным, как удар хлыста, движением выбрасывала вперед обе руки, и ее ножи оставляли царапины на теле Берна раньше, чем тот успевал повернуть свой могучий клинок. Да, эта девка оказалась самым необычным бойцом, какого ему доводилось видеть в жизни, не говоря уже о том, чтобы сталкиваться клинком к клинку, и все же искусство – лишь половина битвы. Ее искусство не будет спасать ее вечно: внутреннее ранение, от которого из ее рта продолжала струиться кровь, стекая на подбородок и капая с него на одежду, в конце концов измотает ее, лишит скорости. Берн был уверен в исходе их поединка.

Но все закончилось еще быстрее, чем он предполагал. Делая выпад в ее сторону, Берн вдруг увидел, как маска сосредоточенности соскользнула с ее лица, как расширились ее зрачки и приоткрылся рот. Он завершил выпад, и сладкое чувство удовлетворения затопило его тело, когда поющий клинок проткнул ее золотистую кожу пониже пупка и вошел в ее тело по самую рукоятку.

– О Великая Мать… – прошептала она.

Берн навалился на ее слабеющее тело и поцеловал ее в окровавленные губы, наслаждаясь их гладкой полнотой и металлическим привкусом. Затем он шагнул назад и повернул рукоятку Косаля так, что в ее теле открылась огромная сквозная дыра, через которую кольцами вывалились ее внутренности.

Она охнула и упала на колени. Берн отошел, тяжело переводя дух, и наблюдал, как она дрожащими пальцами ощупывает края смертельной раны, этой невозможных размеров сквозной дыры в своем теле, как смотрит на кишки, к которым уже прилипли пыль и песок с брусчатки. Выражение изумленного недоверия не сходило с ее лица.

– Что, не думала, что с тобой такое случится, а? – хрипло сказал Берн, все еще переводя дух после боя. – Извини, но трахнуть тебя все же не получится. Не люблю мертвяков, знаешь. Но ничего… было почти так же здорово.