Впервые за два дня сменив горизонтальное положение на вертикальное, Паллас едва не отключилась. Когда ясность зрения понемногу начала возвращаться к ней, она увидела двор, залитый противоестественно ярким светом, и Ма’элКота, который одним прыжком вскочил на середину повозки. С его появлением Рыцари, другие участники процессии и вообще все, кто был во дворе и даже наблюдал за сборами из окон дворца, радостно закричали и захлопали. Император тоже приветствовал толпу благодарными поклонами и счастливой улыбкой, которая вызвала новую бурю приветственных криков и аплодисментов.

Паллас и без мыслевзора видела, что Ма’элКот буквально питается энергией своего народа, его любовью, которая поднимает его над повседневностью. Его сомнения, угрюмая решимость, которую она видела на его лице все утро, внезапно исчезли без следа; здесь, в присутствии своих Детей, Ма’элКот почти затмевал солнце, источая мощь и божественную красоту.

Паллас посмотрела на Ламорака, на его избитое тело, распятое, как и ее собственное, на его закрытые глаза и лицо, сосредоточенное на собственной муке. Она взглянула на себя и увидела, что на покрывавшей ее белой льняной простыне, как раз над задубевшей от крови повязкой, уже проступили красные пятна. Потом она бросила взгляд на Ма’элКота, который в этот момент сделал знак слугам распахнуть ворота. Она хотела было вызвать мыслевзор, чтобы хотя бы отчасти восстановить ту безмятежность, которая служила ей надежной опорой все эти дни в Железной комнате, но натертые оковами запястья и лодыжки, мучительная боль в пробитом легком, которую причинял ей каждый вдох, суета вокруг работали против нее, не давая ей дотянуться до убежища.

Она была одна, и даже эхо неумолчной Песни жизни не доносилось до нее в этом одиночестве.

Ворота широко распахнулись, и лицо Ма’элКота как будто засияло собственным светом. Толпа снаружи приветствовала его появление громким согласным ревом.

Сидя высоко на трибуне стадиона, Король Арго смотрел вниз. В толпе под ним были рассеяны более тысячи Подданных Арго – взрослые и дети, все до одного с оружием. Они обрушатся на Серых Котов, как лавина с горы. В этот самый миг, пока он сидит, зажав обе ладони между подпрыгивающих колен, другие его Подданные входят в Старый город и рассредоточиваются по улицам, занимая стратегически важные места, чтобы обеспечить отступление, если оно, конечно, понадобится. Но оно не понадобится – в этом величество нисколько не сомневался.

Никакого отступления не будет.

К ночи город уже будет в его руках, и он преподнесет его Тоа-Сителю на блюдечке в обмен на… ну, скажем, на некоторые послабления.

Дрожь в коленях и трепыхание в желудке не имели никакого отношения к страху: нет, это был результат нетерпеливого ожидания. Лишь одно тревожило его, когда он щурился на неумолимо приближавшееся к зениту солнце.

«Куда, черт возьми, подевался Паслава? Он уже час как должен был объявиться. Кто без него будет контролировать толпу? Не хватало еще, чтобы уйма народу пострадала».

Снаружи, с улиц, окружавших стадион, несся неумолчный гул, похожий на рев урагана, – это пробовала голос та самая толпа.

Тоа-Ситель встретил процессию у южного конца Королевского моста. Группа Очей проложила ему путь сквозь толпу, а Император прервал процесс радостного приятия низкопоклонства своих Детей и сделал ему знак взобраться на повозку рядом с ним. Герцог так и сделал. Встав бок о бок с Ма’элКотом, он проорал тому на ухо – толпа ревела так, что своих мыслей и тех не было слышно, – что Кейна нигде не нашли. При входе на стадион обыскивали всех входящих и каждого, кто хотя бы немного подходил под описание Кейна, задерживали. Тоа-Ситель лично повстречался с каждым задержанным, но Кейна среди них не обнаружил. Кейн не входил на стадион и теперь уже не войдет, поскольку ворота опечатаны.

Ма’элКот наклонил голову и взглянул на Герцога. Внезапная тишина облаком окружила их двоих, хотя Герцог прекрасно видел, что толпа, запрудившая улицу, продолжала орать так же неистово и сладострастно, как и раньше.

Император улыбнулся и мягко сказал:

– Ты оговорился. Ты хотел сказать: Кейн не входил на стадион после того, как ты начал поиски. Верь Моему слову: он здесь.

– Та-ак, так, так-так-так, – зачастил Кольберг, не вынимая изо рта кончиков обкусанных до мяса пальцев.

Его сердце забилось в ускоренном маршевом ритме, кровь запела в ушах. В голове давило так, словно там выросла огромная опухоль, от которой лицо раздулось и покраснело, став таким же ядовито-розовым, как кнопка экстренного извлечения на пульте.

Бросив украдкой взгляд сначала через одно плечо, потом через другое на зеркальные маски полицейских за его спиной, Кольберг подался вперед и вгляделся в строчку с телеметрией Кейна, ползущую по темному экрану.

– Так, – сказал он снова. – Он проснулся. Двигается. Готовится к действию. Начать эфир!

Даже мелкие телеканалы на других языках, ютившиеся на неанглоязычных окраинах мира, передавали новости в изложении Джеда Клирлейка; на этих каналах размещалось очень мало рекламы и финансирования для ведения полномасштабной трансляции не было; денег хватало лишь на кратковременные обзоры, которые прерывали программу каждый раз, когда в Надземном мире происходило что-то новое.

Отчеты Клирлейка отличались предельной ясностью; другие телеканалы только кусали себе локти от зависти, наблюдая за характерной смесью эмоциональной вовлеченности и добродушной обходительности, – тем, кто слушал его, всегда казалось, что Клирлейк лично присутствовал при каждом событии, что он сам был игроком.