Доказательств того, что дом, в котором встречались дядька и коррупционер, подожгли — нет. Этим просто некому заниматься. И вообще, как представитель гвардии, я мог взять на себя расследование. А то, что многие догадываются, почему все случилось, так это и к лучшему. Норовы показали, что с ними нечего связываться и лучше не пробовать продавить.

Кондратий же ушел в отрыв, сбежал. Даже прихватил с собой десяток моих обозников. Ну, на то был уговор ранее. И уж лучше так, с беглыми обозниками, которым после Лапа расскажет весь наш план. В итоге в сторону Самары отправилось сразу четыре десятка то ли разбойников, то ли людей честных, это если по отношению ко мне.

Хотя, скорее всего, придётся мне иметь дело именно с разбойным элементом. У Лапы-то что ни раз, ещё тот контингент подбирается. Думаю, что Миасс уже скоро может превратиться в своего рода Дикий Запад.

А мои интересы будут эти вот сорок бандитов защищать. Вероятно, что и не только сорок.

Два года будет добыча золота. Двадцать процентов будет отходить искателям — чем не сладкий кусок пирога? Так что люди будут. И поводырь у них — талантливый и решительный. А потом… Придется докладывать о приисках. Но за два года очевидные жилы, самые богатые с них, начнут разрабатывать. Да и самородки. География мне в помощь, я нарисовал карту, где прежде всего нужно искать. И найдут. Ну а сможем добыть тонну золота… Так этого всем хватит.

Просто уехать из поместья и не попробовать что-то тут изменить я, конечно, не мог. Потому и собирал старост и просто выборных людей, делегатов от крестьян. Эту встречу подготовила мама. Мне было недосуг.

Я же теперь глядел на измученных людей, которые, как оказывается, представляли собой крестьянскую элиту. Как же тогда могли выглядеть все, кого приписывают к крестьянским низам? Драные лапти, какие-то матерчатые ошметки закручены по ногам. Одежда — не скажу что сильно плохая. Но… Собирали же к барину, ко мне, на встречу всем миром. И у всего «мира» не нашлось шести пар сапог?

Увидел этих людей — сердце защемило. При всей своей жёсткости в стремлении к целям не мог я без содрогания видеть людей, что смотрят как тени, будто на грани жизни и смерти.

Глаза усталые, у почти всех впалые, волосы — как та солома. Руки мозолистые да морщинистые даже у молодых.

— Ну, мужики, что доброго расскажете? — спросил я, понимая, что как-то нужно начинать эту встречу.

И уж точно я не должен был показывать своё смущение. Нормально же выглядят, для них нормально. Бороды, небось, даже расчесали по случаю.

— Да с Божьей помощью, барин, се лето урожай будет добрый. А как бы был не добрый, так голод случился бы. Но урожай добрый, потому голода не будет, — обстоятельно рассказывал мне один из мужиков.

Я не знал их по именам, хотя предполагал, что должен был. Хотя… а было ли дело моему реципиенту до этих людей? Заметят ли, что я — не я? Нет, об этом я почти не думал. В какой-то мере уже устал постоянно опасаться того, что буду разоблачён.

— Видел, что ульи, по тому, как я писал в письме, сладили. Отчего же семьи пчелиные не поселили? — отчитывал я крестьян.

Мне хотелось относиться к ним чуть ли не как к равным. Всё-таки все люди, из одного теста слепленные, под одним Богом ходим. А еще пролетариат, мною, в том числе, угнетаемый. Но даже мне, человеку, ещё не расплескавшему сознание XX века, даже немного XXI века, предельно было понятно, почему крестьяне не могут считать себя ровней дворянам.

Дворяне — грамотные в своей основе. Они питаются хорошо, ростом, соответственно, на голову, а то и на две выше, чем крестьяне. Розовенькие, нередко тренированные…

И вот — крестьяне.

Я разговаривал с людьми взрослыми, седобородыми, а словно объяснял четырёхлетним мальчикам самые что ни на есть прописные истины, которые, казалось, должны знать все. Я ужом крутился вокруг этого улья, медогонки, показывал, куда нужно ставить соты, как их извлекать, даже как крутить ручку, чтобы медогонка начала вращаться.

Эти низкорослые люди, в своей основе худощавые, морщинистые — совершенно безграмотны. Они действительно как будто бы пришли из другого мира, абсолютно иные существа. Я видел многих людей в Петербурге, уже и в Москве, и не особо присматривался к тем крестьянам, которые появлялись либо там, либо в бывшей столице Российской империи. А сейчас вдруг ощутил всю разницу.

И не знаю… Сложно вот с такими дремучими ребятами вводить какие-то новшества в хозяйстве.

— Да твою же в дышло! Что значит — так предки землю не орали? Я, ваш барин, приказываю вам: готовим поля под картошку! Можно из тех, которые всё едино под пар оставляете! — кричал я. — А кто не послушается, так… И выпорю!

— Барин, так ты подскажи, пошто нам это, да и на твоём поле садить картофелю ту? — вот такие вопросы мне задавали после того, как я уже по три, а то и четыре раза объяснял, зачем мне всё это нужно.