Шрифт:
— Спасли! Спасли! Христос воскресе! — кричали они на смеси языков.
Но полковник знал — это только начало. Где-то в городе еще гремели выстрелы. Где-то лилась кровь. И где-то, в глубине султанского дворца Долмабахче, ждал своего часа Абдул-Меджид…
Глава 3
Карета с гробом двигалась со скоростью пешехода. Я шел следом, в толпе придворных, чувствуя, как ледяной ветер проникает под новенький иголочки мундир вице-канцлера. По обе стороны процессии — сплошная стена лиц. Но что странно — ни слез, ни стонов. Лишь молчание, прерываемое скрипом полозьев по снегу.
Вдруг где-то впереди раздался женский крик:
— Освободитель! Сгинул наш батюшка!
Шувалов, что шагал рядом со мною, вздрогнул. Я мысленно усмехнулся… Освободитель? Николай? Как же… Процессия двигалась дальше. На углу Морской улицы ветер донес до меня обрывки разговора:
— Слышал, сам себя отравил из-за любовницы…
— Врешь! Англичане подкупили лейб-медика…
Видать — не только до меня, потому что краем глаза я заметил, как Александр стиснул зубы. Да, ему каждая такая сплетня — как нож в спину.
Наконец, траурный кортеж — будто черная змея, растянувшаяся на две версты — достиг Петропавловской крепости. У самых ее ворот процессию встретило неожиданное препятствие. Старый солдат в поношенном мундире, времен Отечественной войны, бросился под колеса. Крикнул:
— Батюшка! Возьми меня с собой!
Его вырвали из-под копыт лошадей, но крики долго еще раздавались сзади:
— Кому ж ты нас оставил? Кому?
Я увидел, как Александр II побледнел еще больше. Вот оно — наследство.
Февральский ветер выл в шпилях Петропавловского собора, будто сама смерть оплакивала своего верного слугу. Санкт-Петербург, словно закованный в панцирь горя и страха, хоронил Николая I.
Двенадцать гренадеров в парадной форме подняли гроб с лафета. Свинцовый. Непомерно тяжелый. Казалось, сам покойный не желал, чтобы его внесли в династическую усыпальницу.
Промозглый ветер дунул с такой силой, что сорвал парадную треуголку с одного из караульных. Толпа замерла. Тысячи людей в черном — чиновники, военные, простолюдины — стояли, не смея шелохнуться. Лишь где-то в караулке завыла собака.
Когда гроб вносили в Петропавловский собор, из толпы вырвалась женщина в черном — фрейлина, бывшая любовница покойного. Она бросилась к нему с криком:
— Прости меня, мой лев!
Ее быстро увели, но этот вопль разбудил что-то в толпе. Послышались рыдания. Кто-то запел «Со святыми упокой». Пение подхватили сотни голосов.
Внутрь пустили только семью и первых сановников Империи, включая меня. Гроб стоял у аналоя. Николай Павлович лежал в нем в парадном мундире Преображенского полка, его восковое лицо казалось спокойным, но в уголках губ застыла та же жесткая складка, что и при жизни. До меня донесся шепот Начальника Третьего отделения, графа Шувалова, поправлявшего траурную ленту:
— Даже смерть не смягчила тебя… — почувствовав мой взгляд, осекся, громко произнес, обращаясь уже к Александру, крестившемуся у иконы Богородицы. — Все готово, ваше величество.
Новый император повернулся. Его лицо было бледнее мраморных колонн. Глаза — красные от бессонницы, но сухие. Неужели не проронил ни слезинки?
— Прикажите начинать заупокойную, — голос Александра звучал глухо, но эхо подхватило его в полупустом соборе.
Александр стоял у катафалка, глядя на лицо отца. Вдруг ему показалось, что губы покойного дрогнули в усмешке.
«Даже сейчас ты издеваешься?» — мелькнула у нового императора безумная мысль.
Отпевание завершилось. Когда гроб опускали в мраморный саркофаг, раздался пушечный салют. Одно из орудий дало осечку. Потом второе. Только третье выстрелило. Дурное предзнаменование. Александр II вышел из собора. Толпа в едином порыве опустилась на колени — не понять — перед погребенным уже императором или — перед ныне царствующим?
И в этот момент где-то в толпе чей-то молодой голос отчетливо произнес:
— Ну и слава Богу, что этот сдох…
Александр вздрогнул, будто его хлестнули по лицу. Фраза оборвалась. В толпе началась возня. Кого-то лупили. Вероятно — наглеца, посмевшего порочить усопшего, но сказанное им уже повисло в морозном воздухе.
Когда императорская карета, все еще увитая траурными лентами, возвращалась в Зимний, на Дворцовой площади уже не было ни души. Лишь вороны клевали оставленные венки. Вдруг лошади шарахнулись в сторону — прямо перед ними валялся кем-то подброшенный заледеневший труп дворняги.