— Здравия желаю, господин полковник. — радостно поприветствовал меня он соскакивая с лошади.

— Отряд в полном составе прибыл. Больных и отставших нет. Докладывает начальник штаба есаул Долгорукий. С лошадей соскочили Соловьёв, Шувалов и незнакомый штаб-ротмистр тверских драгун. Все в запылённых мундирах, уставшие, но довольные окончанием марша.

— Штаб-ротмистр Самойлов, командир полуэскадрона. — представился незнакомый офицер.

— Есаул распорядитесь разбить лагерь, стоянка неопределённое время. Вечером господа прошу на ужин. Скромно, по-походному.

Аслан и Савва раздобыли мяса и картошки с овощами. Решил приготовить казан кебаб, который стал не менее популярным блюдом чем плов. Готовка мне по душе, но только иногда. Старшина Ерёмы притащил медный котел приличных размеров. Повар сотни принёс поварской инструмент, а сам стал поварёнком, внимательно отслеживая мои действия. Аромат жаренного мяса и специй поплыл по стоянке. Сытно поужинав, мы сидели у костра. Я варил себе кофе, остальные пили чай. Пламя костра отбрасывало неровные тени, прыгающие по лицам сидящих.

— Спой, командир, про Дороги… — негромко попросил Ерёма, глядя на тлеющие угли. — Душа просит.

— Да, спойте, Пётр Алексеевич, — тихо поддержал ротмистр Малышев. Все офицеры негромко заговорили, устраиваясь поудобнее. Саня с гармоникой пристроился рядом. Дождавшись моего кивка, начал проигрыш.

Я вздохнул, собрался с мыслями и затянул, чуть хрипловато, первый куплет:

Эх, дороги,

пыль да туман,

Холода, тревоги,

да сплошной бурьян…

Знать не можешь

Доли своей,

Может, крылья сложишь

Посреди степей…

К моему голосу осторожно, словно боясь спугнуть настрой, присоединился голос Саввы. Чуть позже подхватил Еркен. Слова песни, тяжелые и пронзительные, поплыли над спящим лагерем, разрывая ночную темноту. К нашему костру, привлеченные знакомой мелодией, тихо подтягивались другие бойцы. Садились на корточки, на землю, молча, впитывая каждое слово.

Выстрел грянет

Ворон кружит…

Твой дружок в бурьяне

Неживой лежит…

В отсвете костра на загрубевшей щеке Ерёмы блеснула и скатилась одинокая слеза. Он ее не замечал, весь уйдя в песню, в горькие дороги, что она вспахивала в памяти. Ротмистр Малашев сидел с застывшим лицом было видно, как глубоко он переживает слова песни. Наши голоса, сдавленные и глухие в куплетах, набирали силу в припеве, сливаясь в один мощный, щемящий стон:

Нам дороги эти

позабыть нельзя!..

И снова откатывались в минорную тишину строки.

Я замолк. Последняя нота растаяла в воздухе. Над лагерем повисла густая, почти осязаемая тишина. Каждый сидел, отгороженный от других этим внезапным молчанием, уйдя в себя, в те самые глубины, куда песня добралась своим горьким жалом. Никто не шевелился. Только потрескивали угли костра. Эта песня, простая и проникновенная, вывернула наизнанку все, что копилось в душе, усталость, тоску, страх потерь. Она коснулась самого нутра, оставив после себя щемящую пустоту и странное, тяжкое братство тех, кто эту боль теперь носил в себе.

В сотне все знали, песню сочинил я. Странно, но мысль о плагиате не вызывала ни капли вины. В той, прошлой жизни, она стала моей, как ни одна другая. Не просто словами и мелодией, а чем-то глубже, важнее. Особенно после того, как я прошагал по суровым, военным дорогам, теряя близких друзей, часть себя. Она перестала быть просто песней. Она стала моим откровением, выстраданной исповедью, кристаллизованной болью. Когда я пел её сейчас, звучала не просто мелодия, звучала душа, прожигая горло и вырываясь наружу всей тяжестью памяти. Это была уже не чужая песня. Это была моя боль, обретшая голос. Кровью и слезами заплачено за право назвать её своей.

Долгая, насыщенная тишина, последовавшая за песней, казалось, вобрала в себя все отзвуки. И сквозь нее, словно толщу густого тумана, пробился тихий голос Муравина. Осторожный, нерешительный, боящийся нарушить завороженную тишину.

— Пётр Алексеевич… как вам удаётся… — он запнулся, не найдя слов, и смутился, не услышав отклика. — Сочинять такие песни?

— Вам, Константин, — голос подполковника Шувалова прозвучал глухо, но твердо, — и другим молодым офицерам, пока не понять ту пропасть, которую обнажает эта песня. Не стыдитесь смущения. Истинный ее смысл открывается лишь тому, кто изведал жгучую боль потери боевых товарищей, кто глядел в бездну и познал холодный ужас смерти на краю.

Я погрузился в пучину давних воспоминаний, отгороженный от настоящего стеной молчания. Меня не трогали.

Дни напролет сливались в череду изматывающих тренировок и слаживающих маневров моих бойцов с казаками Соловьёва. Казачье ворчание, глухое и постоянное, не мешало им старательно выполнять приказы. Постепенно движения подразделений становились отточенными, перестроения молниеносными. Урядники не давали спуску молодежи, не хлебнувшей еще лиха в настоящих кавалерийских сечах. Драгуны, которым предстояла особая задача, муштровались отдельно.