— Врёшь. Если бы дело было во вкусе, ты бы так и сказала. А ты сказала, что не пьёшь его.

— Я думала, ты больше не хочешь играть в правду, — парировала она.

— Хм, — только и произнёс он, пристально вглядываясь в неё янтарными глазами. — Значит, либо однажды перебрала и до сих пор не можешь забыть, либо связано с кем-то, о ком тебе неприятно вспоминать.

— Ты гадаешь, — сказала Женевьева. Но он угадал и то, и другое.

— Как его звали? — спросил Роуин.

Женевьева тяжело вздохнула:

— Почему тебе вообще это интересно? Ты пьян? Или тебе скучно? Если скучно, можем придумать новую игру, как в прошлый раз.

— Думаю, чтобы меня хоть немного развезло, понадобится винокурня, а не бутылка, — пробурчал он. — И вообще, ты моя жена. Разве не логично, что я хочу тебя узнать?

Она знала, что у бессмертных невероятная устойчивость к алкоголю, но не была уверена, верит ли ему. А уж фраза «ты моя жена» — и вовсе звучала как очередной спектакль.

Он заметил её взгляд и вздохнул:

— Ладно, возможно, дело и правда в скуке.

— Хорошо, тогда давай модифицируем нашу прежнюю игру, — предложила она. — Мы по очереди задаём три вопроса. Два ответа должны быть чистой правдой, а один можно соврать — на выбор.

— По рукам.

Она даже не дала ему начать первой.

— Я помню, как Грейв сказал что-то о лекарстве для вашей матери. Он говорил, что не верит в его существование. А ты — веришь?

Роуин долго молчал. Словно решал, достаточно ли ему скучно, чтобы продолжать.

— Да, — наконец сказал он. — Лекарство — причина, по которой я так одержим победой каждый год. Я… провожу исследования. В Аду у меня не было бы на это времени — Нокс загнал бы меня в своё дерьмо. И я никому из остальных не доверяю.

— Потому что они не верят в это лекарство? — уточнила она.

— Отчасти. Даже если бы мы нашли его, Нокс наверняка придумал бы другой способ держать нас под контролем. Мы слишком ценны для его империи. Грейв считает, что если пытаться играть по правилам Нокса, всё только усугубится. Для него игра терпима, пока мать жива. Но я…

Он сжал губы, и Женевьева сразу заметила в нём вину.

— Всё в порядке, — мягко сказала она. — Обещаю, я последний человек, который осудил бы кого-то за сложные чувства к семье.

Он посмотрел на неё. По-настоящему. И, видимо, увидел в её взгляде что-то, что дало ему право продолжить.

— Я предпочитаю верить, что лекарство существует. Что если удастся спасти мать, избавить её от опасности — мы сможем начать бороться. Все. — Он провёл рукой по волосам, будто пытаясь вырвать это признание из своей головы. — Я понимаю, что желание спасти её только ради того, чтобы спасти себя, не самый чистый мотив…

— Некоторые назвали бы это эгоизмом, — заметила Женевьева.

Он, казалось, дёрнулся от этих слов, но только пробормотал:

— Ты называла меня и похуже.

— О, я — не некоторые, — поспешила заверить она. — Я здесь всего пару дней, и уже мечтаю оказаться где угодно, только не здесь. Если ты понял, что не можешь вынести этого вечного ада… думаю, ты заслужил право быть немного эгоистом.

Он фыркнул, но замолчал, и Женевьева честно пыталась тоже замолчать. Но не смогла.

— Поэтому ты больше не навещаешь её? Всё время уходило на поиски лекарства?

— Это и вина, — сказал он. — Смотреть ей в глаза, зная, что за пятнадцать лет я так и не нашёл ничего настоящего…

Он покачал головой, не договорив.

— Если мы выиграем, и тебе больше никогда не придётся участвовать в этой игре… ты продолжишь искать лекарство? — спросила она.

— Нет, — ответил он твёрдо.

— Ты не должен так быстро выдавать ложь, — вздохнула она. — Это же портит всю суть игры.

Он лишь пожал плечами. А потом, почти шёпотом:

— Я не успокоюсь, пока не освобожу их всех.

Она слегка склонила голову набок:

— Если ты и эгоист, Роуин Сильвер, то в самом лучшем смысле.

Он отвёл взгляд, и Женевьева не удержалась от улыбки. Смотреть, как он извивается от комплимента, оказалось даже приятнее, чем злить его.

— А теперь мой следующий вопрос — начала она.

— Ты задала свои три. Теперь моя очередь, — перебил он.

— Подожди, большинство из них были уточнениями…

— Мошенничаешь, — протянул он, и всё прежнее уязвимое исчезло, будто его и не было.