— А кто еще знал, как вскрыть сам механизм? Как его разобрать? Кроме вас и Марины Солнцевой?

Роман поднял на него глаза. И в них мелькнуло что-то новое. Не ярость, не страх. Горькая, злая усмешка.

— Знал? — переспросил он тихо. — Детектив, вы абсолютно ничего не понимаете. Я видел её. Солнцеву. За несколько дней до… до всего этого.

Он сделал паузу, словно смакуя момент.

— Она работала с часами. Официально — плановая реставрация. Я наблюдал за ней через камеры. Она думала, никто не видит. Она не реставрировала их. Она их… – он на секунду задумался, подбирая слово, – она их допрашивала.

Глеб замер.

— Её пальцы не чинили, они летали над шестернями, касались, пробовали, искали что-то. Глаза горели. У неё был такой же взгляд, как у Корта в последние месяцы. Она была одержима не меньше него. Она не защищала механизм, детектив. Она пыталась его вскрыть.

Слова Романа упали в тишину. Тяжёлые, как камни в глубокий колодец. Глеб стоял неподвижно, чувствуя, как под ногами исчезает последняя точка опоры.

Марина.

Не жертва. Не хранительница.

Охотник.

И он, Глеб Данилов, всё это время вёл за нос не только её, но и самого себя.

Рассвет был серым и неохотным, как признание под пыткой. Дождь прекратился, оставив после себя мокрый, блестящий асфальт и свинцовое, низкое небо, давившее на город.

Глеб стоял у окна в своей квартире. Кофе в чашке давно остыл, превратившись в горькую, чёрную жижу. Он не спал. В голове вместо мыслей был гул, как от потревоженного улья.

Он отошёл от окна к стене, превращённой в импровизированную доску расследования. Фотографии. Вырезки. Схемы. Листы с его корявым, рваным почерком. Он смотрел на труд последних дней и видел лишь мешанину… бессмыслицу.

Всё смешалось.

Он взял со стола фотографию Елены. Холодное, красивое, насмешливое лицо. Убийца? Да. Почти наверняка. У неё был мотив — унижение, превратившееся в ядовитую ненависть. У неё были знания — её собственные записи были чертежом убийства. У неё была возможность. Но она была искусствоведом, историком. Не механиком-виртуозом. Нет.

Он перевёл взгляд на фото Марины. Спокойное, сосредоточенное лицо. Чистые, точные руки. Вор? Теперь это казалось пугающе логичным. Она не просто реставратор. Она — охотник. Одержимая, как и Корт. Но зачем ей красть деталь сейчас? Её вот-вот должны были выпустить под его поручительство. Зачем этот идиотский риск? Если только… она работала не на себя.

Его взгляд скользнул к распечатке с фотографией Игоря Зимина. Непроницаемое лицо человека, для которого культура — это актив, а знание — угроза. Хранитель. Его цель — не найти, а скрыть. Нанять специалиста высочайшего класса, чтобы тот изъял ключевую деталь и навсегда оборвал гонку — это был его стиль. Холодный, прагматичный, безжалостный. Могла ли Марина работать на него?

Глеб закрыл глаза и с силой потёр переносицу.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Фундаментальная, идиотская ошибка. Он искал одного человека. А их было несколько. Они сплетались, расходились, путались в узел, который он пытался разрубить вместо того, чтобы распутать.

Убийца и вор.

Это не обязательно одно и то же лицо.

Мысль была простой, очевидной и оттого оглушающей.

Елена убила Корта. Из мести, из искажённой любви, из чего угодно. А кто-то другой — Марина, или тот, кто нанял Марину, или кто-то третий, о ком он даже не подозревал, — просто воспользовался хаосом. Воспользовался убийством как идеальным прикрытием, чтобы забрать то, за чем они все охотились.

Гонка изменилась. Ставки выросли до небес.

Теперь нужно было найти не только убийцу. Нужно было найти похищенную деталь. Потому что теперь она была ключом ко всему. Без неё формула эликсира, записи Корта, труды Елены — всё это было лишь бесполезным набором символов. Инструкцией к машине со сломанным сердцем.

Рука сама нашла на столе красный маркер. Глеб подошёл к стене. В самом центре своей паутины из фактов и домыслов он обвёл пустое пространство. И внутри этого прямоугольника, нажимая так, что фетровый наконечник заскрипел, написал два слова:

СЛОМАННЫЙ МЕХАНИЗМ.

От этого красного прямоугольника теперь тянулись невидимые нити ко всем. К Елене. К Марине. К Роману. К Зимину. Это больше не было расследованием убийства. Это была гонка за тенью, которая держала в руках недостающую деталь от дьявольской машины.

Он отступил на шаг. Взглянул на часы на своём запястье. Стрелки неумолимо ползли вперёд. Он чувствовал, как его собственное время, его личное время на искупление, утекает сквозь пальцы ещё быстрее.

Глава 7: Лаборатория в Подземелье

Стена его кабинета превратилась в опухоль. Уродливая, пульсирующая нейронная сеть из газетных вырезок, фотографий и карандашных линий. В центре, обведённый красным, гноился диагноз: СЛОМАННЫЙ МЕХАНИЗМ. От него, словно гангрена, расползались воспалённые нити к лицам. Елена. Марина. Роман. Зимин. Каждая нить была вопросом. Каждый узел — ложью.