Аня Ковач стояла перед ним. Нервно поправляла очки, хотя они сидели идеально. За окном — безликий, бетонный фасад другого крыла здания, словно стена, отрезающая от мира.

— Агент Ковач. Мы… э-э… получили подтверждение. Бауэр. В Гданьске. И он… — Новак сделал короткую, властную паузу. Его большой палец начал свой ритмичный счет, потирая безымянный. — …он не просто там прячется. Он активен. Ищет контакты. С… нежелательными элементами.

Ковач теребила ручку. Голос чуть выше, чем обычно.

— Сэр… но… ну, это… это не соответствует нашему… нашему профилю. Его… его поведенческие паттерны… они не предполагают такой… такой открытости. Мы… мы должны перепроверить источник.

Новак посмотрел на неё. Взгляд был холоден и непреклонен.

— Мы. Не. Будем. Перепроверять. Ковач. Времени. Нет. Его присутствие. Там. Недопустимо. Он… он остаточный риск. Который может. Подорвать. Всю. Операцию. Поймите мою позицию. — Его тон стал тише. Но жестче, словно натянутая струна.

— Но… ну, сэр, если это… если это подстава… тогда мы… мы можем… — Ковач запнулась. Её слова оборвались.

— Ваши… м-м… ваши гипотезы. Они не имеют. Значения. Сейчас. — Новак перебил её. Без повышения голоса. Но с убийственной четкостью. Каждое слово — удар. — Мне нужен. Бауэр. Взятым. Или… — очень короткая пауза. Леденящая. — …нейтрализованным. Сегодня. Это приказ.

Ковач чувствовала. Её академические модели рушились под давлением реальности. Под приказами Новака. Она видела несоответствия. Но боялась открыто бросить вызов. Её амбиции и желание превзойти отца столкнулись с растущим чувством морального дискомфорта, с сомнениями в правильности их действий.

Новак кивнул. Отпустил её.

Ковач вернулась в свой отсек. Руки слегка дрожали. Села за стол. Сделала несколько глубоких вдохов. Воздух казался слишком разреженным.

Затем. Почти незаметно.

На своём личном, зашифрованном планшете она открыла файл с редкими старинными криптографическими текстами. Её взгляд скользнул по сложным, забытым символам. Тишина.

Это была её личная, независимая цель — найти порядок в хаосе, тот, что не имел отношения к ЦРУ. Это был единственный момент, когда её разум обретал покой, пытаясь разгадать головоломку, созданную столетия назад, в отличие от тех, что разрушали её мир сейчас. Она чувствовала, как напряжение медленно отступает от её висков. Но лишь на мгновение.

Напряжение не отступило. Оно лишь свернулось тугим узлом, ожидая.

Холод. Он просачивался в старое общежище Гданьска, цеплялся за кожу. Оседал на стёклах окон невидимой плёнкой. За окном — ржавый портовый кран, неподвижный, как гигантский скелет.

Джек едва успел вернуться в свою комнату. Крохотную, пропитанную сыростью и запахом дешёвого пива. Он хотел провалиться в сон хотя бы на пару часов. Свернуться на жёстком, продавленном матрасе.

Но едва переступив порог, ощутил колючий холод, пронзивший позвоночник. Не от сквозняка.

Что-то было не так.

Его навязчивая аккуратность — почти ритуальная, граница между ним и хаосом мира — была нарушена. Комната казалась убранной. Но она была слишком чиста. Стерильна, как больничная палата. Словно насмешка над его собственным болезненным порядком. Подушка лежала не так, как он её оставил. А старый, потрёпанный томик польской поэзии, всегда стоявший идеально ровно, был слегка сдвинут.

Джек двинулся медленно. Каждый шаг отдавал усталой тяжестью. Палец скользнул по пыльной полке, ощупал жёсткие швы матраса. Искал малейшее несоответствие.

Он нашёл.

Подброшенные улики лежали там, где их быть не могло. Запечатанный пакет. Внутри — фальшивый паспорт, на чужое имя, но с его фотографией. Рядом — небольшой, явно высокотехнологичный детонаторный модуль. Оборудование, совершенно не соответствующее его нынешнему статусу портового рабочего.

И затем — старый, дешёвый кнопочный телефон. На его экране — список исходящих вызовов. Литовские номера. Все связанные с портом Клайпеды.

Воздух в комнате, обычно тяжёлый от сырости и металла, теперь отдавал тонким, клиническим запахом хлорного дезинфектанта. Этот запах — чужой, резкий, неуместный — кричал о вторжении. Они были здесь. Они зачистили. И оставили за собой лишь ложный след чистоты.

Холодное, горькое осознание пронзило Джека.

Они знают, где я.

И они хотят меня подставить.

Паранойя, что годами была его проклятием, теперь оказалась жестокой, неоспоримой реальностью. Он почувствовал прилив жгучей, почти первобытной злости. Но она быстро ушла. Сменилась знакомой, костной усталостью, что давила на каждую клеточку тела. Непроизвольно потирал больное плечо. Взгляд зацепился за тонкую, ветвистую трещину в стене.