— Выздоравливает. Вроде бы.

В три глотка он выпил кофе, затем уставился на пустое дно чашки.

— Нери — главный в цехе скульптуры. Вот так.

— Я его не подсиживаю. Я просто хочу работать над тем, что мне по плечу.

Услышав это «по плечу», Метти невольно улыбнулся. И невольно опустил взгляд на мои ноги, не достававшие до земли.

— Нери не слишком тебя любит, — сообщил он.

— Нери козел.

— А еще он Ланфредини. Его семья — одна из самых влиятельных в регионе, его отец — один из главных спонсоров реконструкции Дуомо. Я не наивен. Я знаю, что получил этот заказ во многом благодаря ему. Потому что его сын у меня начальник скульптурной мастерской. И он этого заслуживает, — добавил Метти, прежде чем я успел что-то сказать. — Нери — хороший скульптор. Не заставляй меня выбирать между тобой и ним.

— У меня талант!

Метти тут же помрачнел. Он налил в пустую чашку немного водки, поднес ее к губам, но отставил, не стал пить.

— Я тоже когда-то верил, что у меня талант. А потом понял, что талант, он есть — и нету! Талантом нельзя обладать. Он как облако пара, которое ты всю жизнь хватаешь и пытаешься удержать. А чтобы удержать, нужны две руки.

Он упорно смотрел в землю и, казалось, забыл меня. Заблудился в одном туманном дне в Капоретто. Вдруг он очнулся и снова поднял на меня горящий взгляд:

— Знаешь, почему Нери хороший руководитель мастерской? Потому что он надежный. Он твердо стоит на ногах и знает, что делает.

— Но он же бесперспективный.

— Да. Он достиг своего предела, уперся в стенку. Но преимущество стен в том, что на них можно опереться. А вот ты бежишь изо всех сил, как будто летишь под откос, только этот откос у тебя идет в гору! В тебе есть искра гениальности. Я признаю это, потому что без ложной скромности могу сказать, что она была и у меня. Раньше… до всего.

Он бросил несколько монет на стол и пошел прочь, не сказав ни слова, своей особенной походкой. Я побежал его догонять, походка у меня тоже была запоминающаяся, и так мы молча вышагивали к Понте-Веккьо. Река в тот день пахла свежестью, голубизной, предвестием Средиземноморья, в которое она неизменно вливалась.

— Я никогда не продвинусь в мастерской, если буду ваять только мелкие работы, — сказал я, когда мы достигли другого берега.

— Главное не то, что ты ваяешь. А зачем ты это делаешь. Ты задавал себе этот вопрос? Что такое — ваять? И не отвечай мне «обтачивать камень, чтобы придать ему форму». Ты сам понимаешь, что я имею в виду.

Я не мог знать ответа на вопрос, который никогда себе не задавал, и не стал притворяться. Метти кивнул:

— Я так и думал. Когда ты поймешь, что такое ваять, ты сможешь заставить людей плакать у обычного фонтана. А пока, Мимо, пара советов. Будь терпелив. Будь как эта река, неизменная и спокойная. Разве Арно злится, разве выходит из себя?

Река Арно четвертого ноября 1966 года прорвала дамбы, вышла из берегов и опустошила город.

Снова настало лето, почти такое же знойное, как лето 1913 года в Пьетра-д’Альба, едва смягченное присутствием реки. В мастерской установилось шаткое перемирие. Моим уделом по-прежнему были реставрация и мелкие скульптуры, при этом Нери доставались лучшие камни, благородные персонажи и сюжеты. Я все чаще уходил вечерами, вливаясь в темный круг знакомств людей из цеха обтески. Я чувствовал себя с ними хорошо. Они не ходили по струночке и плевали на то, что я родился не в рубашке. Между двумя стаканами сомнительного пойла мне доводилось видеть драки, разборки, предательства, но никто из этих изгоев ни разу не назвал меня карликом. Нередко бывало, что, хорошенько выпив, кто-то из них торжественно вставал. Наступала тишина, и звучала такая оперная ария, что у всех выступали слезы. Эти ребята пели, потому что хотели высказаться и не знали, выпадет ли шанс сделать это завтра. В такие ночи эти каморки с заляпанными полами упивались пением какого-нибудь Карузо, промышлявшего контрабандой, и превращались в лучшие сцены мира. Паяцы там были реальные психи, а уж про Дон Жуана и говорить нечего, все эти певцы не пропускали ни юбки и, если требовалось, не брезговали убийством. Этим летом умрет настоящий Карузо, Джузеппе ди Стефано только родился на Сицилии и пускал свои первые вокализы, но сколько других кончили свои дни на таких помойках? Один неверный шаг, один неверный взгляд — и они бы пели Nessun dorma не в Ла Скала, а перед кучкой пьяниц, инвалидов и прочих людей, отупевших от работы и голода. Не скажу, что наша публика была менее разборчива. Готов поспорить, что завсегдатаи лож Ла Скала, самопровозглашенные ценители вкуса, готовые освистать при малейшей оплошности, никогда не слышали настоящей оперы. Джезуальдо [14] был убийцей. Караваджо тоже. Искусство иногда творят руки, обагренные кровью.

Моя ночная жизнь имела одну цель: заглушить мысли о Виоле. Я так и не получил о ней ни малейшей вести. Возможно, я интуитивно чувствовал, что нужно учиться жить без нее. Абзац подтвердил, что она вернулась в Пьетра-д’Альба. Карета скорой помощи, пролетевшая ночью на полной скорости сквозь деревню, не осталась незамеченной. Но с тех пор Виолу никто не видел, даже Анна Джордано, которая теперь полный рабочий день работала на вилле, где Орсини вновь принимали цвет общества. Виола не выходила и не появлялась на публике. О ней заботились всего две горничные, десятилетиями служившие семье.

Не получая ответа на свои письма, я предположил, что родители фильтруют ее почту. Поэтому я через Абзаца поручил Анне передать ей письмо напрямую. Или, во всяком случае, доставить как можно ближе. Раз в неделю Анна принимала участие в генеральной уборке комнаты Виолы, которая на это время исчезала в недрах дома. Анна сунет мое послание под подушку после того, как заправит постель. Она добросовестно выполнила свою миссию, а я стал ждать. Прошла одна неделя. Две. Три. Снова настала осень с ее вереницей туманов и мелких дождей, все ходили втянув головы в плечи, город затихал на берегах мутной реки. Виола так и не ответила. Не смогла или не захотела, что для меня означало почти одно и то же.

Я гонял в голове всякие мрачные мысли, заглушая досаду долгими глотками пива. Теперь меня тоже приветствовали, едва я переступал порог какого-нибудь привычного бара в сопровождении Маурицио или других парней из обтески. Мне протягивали порцию до того, как я ее заказывал. После третьей во мне просыпалась природная щедрость, и я угощал всех по одной, потом еще по одной. Два месяца назад там появился новый завсегдатай, длинный худой парень со смуглыми рябыми щеками, которого непонятно почему прозвали Корнутто — рогоносец. То есть как возникло такое прозвище, понять легко, просто я с трудом представлял, кто бы осмелится наставить рога такому парню. Я знал много темных личностей, но он действительно внушал страх. И при этом Корнутто обладал одним из самых красивых голосов, которые я когда-либо слышал. Он специализировался на песнях мигрантов, и коронным его номером была калабрийская «Ритурнелла». Ее исполнения добивались, стуча пустыми стаканами по прилавку, и теми же стаканами потом отбивали ритм. Он пел о покинутом доме, о горькой разлуке — мы все узнавали себя в его мелодиях. Слушая его, легко верилось, что это он работал на обрушившейся шахте, плавал на тонущем корабле, не раз умирал от голода, жажды, нищеты — такая у него была внешность. В такие вечера, когда голова шла кругом, язык с трудом ворочался во рту и при ходьбе шатало больше, чем обычно, я думал о матери, о Виоле, о своих горьких разлуках. Расходились все на рассвете, клянясь в вечной дружбе. В семь часов я был в мастерской, хватаясь за долото, как утопающий — за бревно.