Перед самым десертом она окликнула официанта, который пришел забрать у нас тарелки:

— Простите, дорогой друг. Мне показалось, я уловила у вас небольшой акцент. Откуда вы родом?

— Я немец, синьора.

— Немец. Ясно. А вы, случайно, не еврей?

За столом повисла оглушительная тишина. Официант ошарашенно смотрел на Виолу.

— Нет, сударыня.

— Вот и отлично, вот и отлично. Потому что присутствующий здесь мой брат, — она указала на Стефано, — влиятельный член правительства. И это самое правительство вчера и позавчера приняло указы, направленные против евреев, и особенно евреев-иностранцев, поскольку в них сочетаются два порока. Видите ли, правительство объяснило нам, что семитская раса низшая по отношению к нашей. Но раз вы не еврей, то все в порядке.

Официант удалился в той же мертвой тишине. Стефано встал, красный, как пион, закрыл дверь и бросился к сестре:

— Что за муха тебя укусила?

Как только он схватил Виолу за руку, я встал. Франческо с живостью, неожиданной для человека, посвятившего жизнь молитве, в ту же минуту оказался рядом с братом.

— Сядь, Стефано. Всё в порядке.

Брат замер, судорожно дергая подбородком, затем вернулся на свое место напротив Виолы. Он выпил большой бокал вина.

— Все в порядке — как же! Эта дура даже не знает, о чем говорит.

— Неужели? — произнесла Виола. — Эта дура неправа? Это не вы опубликовали за последние три дня два декрета, озаглавленные: «Меры по защите расы в фашистской школе» и «Меры, направленные против евреев-иностранцев»? Не вы запретили смешанные браки? Не вы собираетесь увольнять учителей семитской расы?

— Это всего лишь политика!

— Виола, дорогая, — вмешался Кампана примирительно, — ты ничего не смыслишь в политике.

— Это важно для укрепления отношений с Германией, — продолжил Стефано, обращаясь к отцу, как будто именно его хотел убедить. — Мы сами ничего не имеем против евреев. Все останется только на словах. Вот возьми хоть Маргариту Сарфатти, бывшую любовницу дуче, — она еврейка! Я сам общался с еврейками, и часто с большим удовольствием. Правительство вовсе не намерено преследовать евреев.

— Ты лжешь, — возразила Виола. — Может, ты искренне заблуждаешься, но все равно это неправда. Вы все лжете.

Она сидела вполоборота к Кампане, и тот принял ее слова на свой счет.

— Я что, лгал тебе?

Виола засмеялась:

— С чего начать? С обещанной поездки в Соединенные Штаты? Обещанной пятнадцать лет назад?

— Так вот чего ты хочешь? Поехать в Штаты? Прекрасно. — Кампана отодвинул стул и вышел, еще более усилив общее смятение.

Маркиз срыгнул, и все резко бросились помогать, вытирать, усаживать получше, смотрели только на него и громко отмечали, как он отлично провел сегодня время, как он должен гордиться своим Франческо: «Ведь ты правда им очень гордишься?» — и все наперебой говорили с ним, как с малым ребенком.

Затем Кампана вернулся, сел и гордо посмотрел на Виолу:

— Будь готова через два дня. Обещаю: не пройдет и недели, как ты будешь шагать по улице, чертовски похожей на американскую!

Такого оборота Виола не ожидала. В ее глазах читалась вечная борьба: ребенок готов запрыгать от радости и вдруг спохватывается, что вообще-то он на всех обижен. Она спросила почти агрессивно:

— А Мимо может поехать? У него хватит денег оплатить поездку.

— Мимо может поехать, и ему не нужно будет платить.

Когда в тот вечер я вернулся домой, под ложечкой странно свербело, и это не имело никакого отношения к предстоящей поездке. Перед расставанием Виола сунула мне в руки первую страницу «Коррьеры».

Я остановился перед зеркалом, единственным предметом мебели в моей спальне, помимо кровати. Тем самым зеркалом, которое утром, когда я готовился к рукоположению Франческо, показало мне седой волос на голове. Когда я раздевался, из кармана выпала страница газеты и скользнула на пол. Статью читать не пришлось, хватило одного названия. «Совет министров утвердил законы о защите расы». Я посмотрел, нет ли еще седых волос, нашел два и вдобавок несколько седых волосинок на теле. Я как-то незаметно поплотнел с годами. «Совет министров утвердил законы о защите расы».

Нет, мне не нравилось мое отражение в зеркале.

Два дня спустя я присоединился к Виоле в отеле «Инджильтерра». Погода была свежая, идеальная для путешествий. Водитель высадил меня у входа и выгрузил чемодан, не в пример более роскошный, чем тот, что я когда-то таскал по Италии. На тротуаре Виола нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Понятное дело. Заказчики тысячу раз расхваливали роскошь быстроходных лайнеров «Конте ди Савойя» и «Рекс», который несколькими годами ранее получил «Голубую ленту» как рекордсмен трансатлантических рейсов, к великому удовлетворению режима. Италия — владычица морей. Оба лайнера отправлялись из Генуи.

Прибыла машина Кампаны, новенькая «лянча-априлья». В спешке Виола сама загрузила чемодан.

— Где твой муж?

— Он присоединится к нам по дороге.

Мы сели, и машина с вихрем сорвалась с места. Мы миновали группки детей, которые выполняли акробатические этюды и строили пирамиды на маленькой площади, эдакие фашисты на вырост в черной форме с синими галстучками. Мимо красными, зелеными и белыми лентами плыли городские стены, а когда мы немного замедляли ход, они превращались в плакаты, агитирующие покупать итальянское или прославляющие гений нации. В парке подростки с багровыми от натуги щеками гоняли рваный кожаный мяч, стараясь попасть между двумя мусорными бачками, — за несколько месяцев до того Италия во второй раз стала чемпионом мира по футболу, и все благодаря волшебным ногам Джино Колаусси и Сильвио Пиолы. Я мало обращал на все это внимания, меня больше беспокоило то, что мы направляемся на юг.