Через три дня после происшествия кардинал Франческо Орсини собрал журналистов под куполом, перерезанным трещиной шириной в почти сантиметр. Бедная Пьета погибла.

— Дорогие друзья, я обращаюсь к вам как человек, как священник и как уроженец Пьетра-д’Альба. Господь подал нам знак. Но Господь не грозит нам. Господь не карает. Здесь Он посылает нам просьбу о примирении. Поэтому я объявляю вам, что по представлению Его Святейшества Папы Пия Двенадцатого Ватикан возьмет на себя ремонт купола и все необходимые работы по укреплению храма. Я также сообщаю вам, что мы попросили скульптора, который так много сделал для нашей семьи и для нашей страны, который боролся с фашистской тиранией даже ценой собственной свободы, — мы попросили Микеланджело Виталиани взяться за создание новой Пьеты для нашей церкви.

Я стоял в толпе вместе со всеми и не смог скрыть изумления. Виола придавила мне ногу и махнула рукой, чтобы я молчал. Вокруг толпились люди, все поздравляли меня. Франческо, естественно, ни о чем меня заранее не спросил, и я ни на что не соглашался, но эти детали мало что значили для жителей деревни, жаждущих примирения. Мне удалось уклониться от журналистов, но они ловко вывернулись и напечатали, что я уже в разгаре творческого процесса и меня нельзя беспокоить. Через час я ворвался в ризницу, где меня ждали Виола, братья Орсини и дон Ансельмо. С площади доносились крики радости, кто-то палил холостыми в воздух.

«Примирение!» — только это слово было на устах у жителей деревни. «Примирение!» Все обнимались. После всего пережитого трудно было винить людей за это, что не помешало мне накинуться на Франческо.

— Ты мог бы спросить мое мнение, не считаешь?

— Извини. Я думал, ты будешь рад способствовать возрождению этой церкви.

— На которую вы годами не обращали внимания, потому что она не служила твоим амбициям?

— Да ладно, Мимо, гнев застит тебе глаза. Или усталость. Я не могу понять, почему ситуация тебя так гневит?

— Я злюсь, потому что я не цирковая обезьяна. Я не работаю по приказу.

— По-моему, в последние годы ты сделал довольно много работ на заказ, раз уж речь идет об уязвленной гордости.

Дон Ансельмо положил руки нам на плечи. И мы оба, кардинал Франческо и скульптор Мимо, опустили глаза, как двое провинившихся детей.

— Будет вам, братья мои, мы все стремимся к одному и тому же. Давайте забудем, кто что сделал и не сделал. Примириться — значит забыть прошлое и обратиться к будущему. Мимо, ты же так критиковал эту Пьету, когда был маленьким, помнишь? Говорил, что у нее слишком длинные руки или что-то в этом роде. Кто, как не ты, выросший в этой деревне, талантливейший художник, подарит нам новую Пьету?

— Ты хорошо заработаешь, — добавил Стефано, приподняв бровь. — У них в Istituto денег куры не клюют.

— Я уверен, Мимо сделает это не ради денег, — продолжил Франческо. — Хотя верно и то, что оплата будет соразмерна таланту.

— Думаю, я достаточно помогал Орсини. Мы в расчете. Оставьте меня в покое. — Я направился к выходу.

— Мимо. — Виола сделала шаг вперед и повернулась к священнику: — Дон Ансельмо, вы не могли бы дать нам несколько минут?

— Конечно.

Священник покинул собственную ризницу, оставив меня на растерзание братьев Орсини и их сестры. Виола посмотрела на братьев.

— Не изображайте невинных овечек и меценатов. Вас волнует только слава семьи. Возможно, тебя, Франческо, заботит и слава твоего покровителя, Пия Двенадцатого. Ты прав, Мимо, мои братья прежде всего думают о себе. Но я тоже прошу тебя принять этот заказ. Если я хочу что-то изменить, меня должны избрать. Люди знают, что мы близки. Приняв это предложение, ты поможешь и мне. Впервые за всю мою жизнь то, что полезно для Орсини, принесет пользу и мне.

Двух братьев не оскорбил их собственный портрет, который нарисовала Виола. Стефано ее доводы просто удивили. Франческо, который прекрасно знал, что она соображает не хуже него, был удовлетворен тем, что игра выиграна, поскольку я ни в чем не могу отказать Виоле.

— Очень хорошо, — ответил я. — Я сделаю вам Пьету.

— Тебе понадобится камень, — пробормотал Франческо, — настоящий камень. Мы можем съездить в…

— Камень у меня уже есть.

Они ушли, чуть ли не подпрыгивая от радости. Стефано вернулся домой, Франческо в Рим, Виола нырнула в толпу, еще стоявшую на паперти. Дон Ансельмо вернулся через несколько минут — я сидел на деревянном сундуке, обхватив голову руками.

— Монсеньор Орсини сообщил мне новость. Спасибо, Мимо. — Затем он нахмурился: — Ты как будто не в своей тарелке.

— Все хорошо, дон Ансельмо, все очень хорошо. — Как я мог ему признаться, что ослеп?

Я прибыл во Флоренцию через два дня, поездом в 17:56. Почти в тот же час, как когда-то, обманутый дядей. Стояла уже не зима, а весна, и ощущения при выходе из поезда были совсем другие. Флоренция улыбалась и как будто робко старалась понравиться. Стеснялась — и заманивала в лабиринт своих улиц чуть заметными знаками: закатным лучом, приоткрытой дверью. Рим был мне другом. Флоренция — любовью. Не случайно французские слова fille и ville, «девушка» и «город», разнятся лишь одной буквой.