Мимо Слепухина пронесся мужик с дальнего штампа — помертвелое лицо плыло само собой, а ноги еле поспевали, боясь уронить это выбеленное пятно. Левой рукой он все пытался прилепить к правой отдельную уже и ненужную кисть. Боль еще не захолонула его, а радость неожиданной удачи выплескивалась ошалелыми глазами.

Рано радуется — еще корябать ему оставшейся левой объяснения, а уже потом опредилится: решат, что причиной его преступная халатность, — тогда повезло, тогда недельку отдохнет, ошиваясь при медчасти, а решат, что умышленно оттяпал, для той самой недельки отдыха посмел испортить государственное имущество, каковым он является, — тогда наплачется еще бедолага.

Слепухин отлепился от штампа, предоставляя тому возможность клацать вхолостую, зверея звуком от неутоляемого голода. Максим подсовывал полосу в зубы своего через раз и также неспешно выщелкивал из пасти откусанные железки. Потом тоже бросил подкармливать своего зверюгу и закурил в кулак, места не покидая. Слепухин же решился смотаться к Савве — загладить, сколько получится, вчерашнее. Он накрутил Штыря, чуть не надорвавшись криком и выводя на сигаретной пачке неровными на весу каракулями «позови у Саввы», — а потом — метнулся из цеха.

— Что-то ты не по адресу… — Савва сращивал оборванный шланг, — тебе Квадрат поручил козлов упредить о решениях его. Я-то в курсе.

— Упредил уже всех, не волнуйся… Да и не от Квадрата я, а сам по себе… перекурить зашел.

— Перекуривай… Что у вас, тоже там драй начался?

— Какой драй?

— Всю зону в спешном порядке реставрируют — повыгоняли другие смены из бараков… ждут кого-то, переживают, ну, а зеки, известное дело, за честь лагеря — горой… красят, чистят, может, и снег белить приладят, если гость чином, конечно, вышел.

— До нас еще не дошло.

— Сейчас объявят… чтобы наручники свои надраивали, до блеска доводили.

— Значит, работа по боку?!

— Вот и ты обрадовался… Общий порыв — он захватывает.

— Брось ты, Савва, колоться… Горбатиться сегодня не надо будет — вот и радуюсь.

— Так ведь задницу хозяину вылизывать еще противнее, хоть и полегче, конечно, чем за штампом…

— Ну что ты набросился на меня? Я снег белить не собираюсь.

— И то хорошо.

— И вообще, Савва, я с Квадратом не полностью согласен… и на проверке, если будет, гнуться не стану… ну, и если тебе что надо — можешь на меня рассчитывать…

— Эх, Слепень… на что тут рассчитывать можно?! Слово сказал вот душевное и — спасибо… большего не бывает… Ты кури, кури себе — я привычный.

— Савва, а что это ты вчера нас всех в покойники записал?

— Не помню такого.

— Ну, ты говорил, что здесь кладбище и поэтому ничего про нас написанное читать не надо… Что не для того на кладбище пишут, чтобы читали.

— Может, и не совсем кладбище, но очень уж похоже…

Савва, наконец-то, растормошился и закружил помутненно в своих фантазиях, а Слепухин был доволен, что сумел-таки порадовать старика, так ловко подыграв на его слабости.

— На кладбище, считай, все люди в одно перекручиваются — в землю возвращаются… Ну и здесь нас успешно вполне перемешивают в одно — в липучую грязь, в единую кучу, чтобы при освобождении ухватить горстью случайный ком из кучи этой и шлепнуть за ворота — иди пока… пачкай дальше.

…Штырь всунулся в будку, исчезнув тут же, и Слепухин мигом сорвался следом, кивнув Савве… Напролом, через засыпанный снегом неведомый хлам, они запетляли к уборной, а там уже притормозили и, не особенно поспешая, направились теперь тропинками к своему цеху.

— Что там?

— Козлы как ошпаренные… уродоваться сегодня не надо… — Штырь выбрасывал в Слепухина порцию слов, задыхаясь и захлебываясь короткими морозными глоточками… — Шухарят по общему облику… глянец им нынче понадобился…

Хоть и ворчит Савва, до тошноты нахлебавшись своими фантазиями, хоть и готов Слепухин ему поддакнуть, но эти вот редкие авральчики Слепухин любил. Переполох быстро взвинчивался до состояния полной бесконтрольности, и побелевшие глаза начальников никого уже узнать не могли, еле успевая выхватывать отовсюду прущие дыры, требующие немедленного затыкания, замазывания и окрашивания… Кто именно будет это делать? кого туда кинуть? чьими руками заткнуть? — тут полностью полагались на схватчивость козлов. Вся козлячья свора приосанилась как-то (покрупнели, что ли?), дорвавшись наконец до чрезвычайных полномочий, и среди впавших в летаргию железных чудищ громко рявкали командами и проклятиями.

Слепухин раздобыл себе измызганную краской кисть, стряхнул с нее несколько свежих капель на драную одежду, стараясь не заляпать сапоги, и теперь мог слоняться свободно и где вздумается, не опасаясь лающего окрика: «Кому шатаешься?» (кому-кому?! Наведению порядка — вот кому!).

Потускневшие после новогоднего аврала воздушные артерии снова расцвечивались празднично-голубым… огромные туши мастодонтов поблескивали свежими зелеными пятнами, будто испачкались в грязном болоте, и угадывалось, что скоро уже их в том болоте искупают целиком… опасные пасти чудищ резво окрашивались по толстым рельсовым губам ярко-красной помадой… Все сгущался, выбивая слезу, ацетоновый дух — самый верный признак перепуганного метания псов и задыхающегося их вылизывания своих псарников…