— Что такое, Владислав Антонович? — удивленно начал купец.

— Молчать и делать, — отрезал я.

В этот момент я увидел едва заметный блеск металла в руках пассажира пролетки. Он начал медленно поднимать руку. Время для меня сжалось. Мир сузился до этой пролетки, до темной фигуры в ней!

Инстинкт, сработал раньше, чем мозг успел отдать приказ.

Глава 7

— Ложись! — выдохнул я, с силой толкая опешившего Кокорева в подворотню ближайшего особняка.

Одновременно моя рука сама нырнула под полу сюртука, пальцы нащупали холодную рукоять револьвера. Я не целясь просто выхватили оружие, направляя ствол в темный силуэт в пролетке.

Почти в то же мгновение я увидел, как человек в пролетке выстрелил. Облако дыма, вспышка… и пуля со злым визгом щелкнула по гранитной облицовке стены там, где только что стояли мы Кокоревым, выбив облачко каменной крошки.

Не теряя времени, я сделал три выстрела, досадуя на застилавший цель пороховой дым. Хотя последние две пули были посланы почти вслепую, я видел, что мои выстрелы достигли цели — стрелок в пролетке схватился за грудь и, теряя цилиндр, повалился набок. Кучер, очнувшись от оцепенения, с диким гиканьем хлестнул лошадь. Экипаж рванулся вперед и, набирая скорость, скрылся за поворотом.

Воздух разрезали женские крики, в ушах звенело от грохота. В воздухе расплывался сизый пороховой дым, разнося едкий, серный запах черного пороха. Из парадной двери, которую мы только что прошли, выскочил перепуганный швейцар. На улице замерли редкие прохожие, с ужасом глядя в нашу сторону.

Кокорев, тяжело дыша, приподнимался на ногах, отряхивая пальто. Его лицо было белым, как ткань. Он смотрел то на меня, то на щербину в стене, то на мой револьвер, из ствола которого все еще вился тонким дымок.

— Батюшки святы… — прошептал он, двоеперстно крестясь дрожащей рукой. — Что ж это, средь бела дня, посреди города!

— Это и есть их ответ, Василий Александрович, — сказал я, быстро пряча револьвер и хватая его за локоть. — Пойдемте отсюда. Быстро, пока не набежали.

Набережная, еще мгновение назад такая мирная и благопристойная, превратилась во встревоженный муравейник. Дамы, неторопливо шедшие куда-то под одним шелковым зонтом, теперь оказались в самом центре общего внимания. Одна из них, полная, в летах, в лиловой шляпке, сбившейся набок, громко визжала, вторая же, совсем юная барышня, лежала без чувств, и какой-то господин в котелке, судя по всему, случайный прохожий, торопливо обмахивал ее лицо. Швейцар, бледный, как мраморная статуя, поначалу лишь растерянно таращился на происходящее, затем вдруг начал свистеть.

Подталкивая Кокорева, я почти волоком потащил его прочь от места перестрелки. Мы бегом свернули в первый же переулок, оставив позади переполох на набережной. Кокорев промолчал, все еще не в состоянии прийти в себя. Он, крепкий мужик, ворочавший миллионами, прошедший огонь и воду в своих негоциациях, теперь выглядел растерянным и напуганным. Впервые он столкнулся с миром, где споры решали не векселями и долгими тяжбами, а пулей из-за угла.

Однако на углу Прачечного переулка и Фонтанки он пришел в себя и остановился.

— Погоди, Владислав Антонович! Нам не сбежать. Ты, может быть, человек тут не шибко известный, а меня-то наверняка уж узнали. Да и швейцар графский как есть проболтается!

Переведя дух и прикинув хрен к носу, я понял, что он совершенно прав, и тут же изменил план:

— Тогда идемте к графу! Пусть он подтвердит, что мы только что вышли от него и не имели никакого намерения в кого-то палить!

И мы так же торопливо побежали обратно. На набережной продолжался бедлам: барышню смогли привести в чувство, и она, бледная как смерть, сидела теперь, прислонившись к гранитному парапету и привлекая всеобщее внимание. Вокруг нее хлопотала небольшая толпа зевак, так что мы смогли проскочить незаметно. Проходя по мостовой, я успел заметить на ней бордовые капли крови. Точно, я его ранил!

Оттолкнув перепуганного швейцара, мы ворвались внутрь.

— Зови графа! — рявкнул Кокорев подбежавшему лакею. — Супостаты! Антихристово племя!!! Палят средь бела дня по честным людям!!! — бушевал купец. Испуг на его лице сменился гневом, отчего он стал похож на не вовремя поднятого из берлоги медведя. — Черти что происходит!

Лакей шустро взбежал наверх по мраморной лестнице. Я же, подойдя к окну, отодвинул край бархатной портьеры и, будто режиссер мрачного спектакля, стал наблюдать за разворачивающейся ниже сценой. Барышню наконец откачали, она встала и, опираясь на руку полной дамы, что-то торопливо втолковывала подоспевшим уже представителям власти. Невысокий, усатый городовой с медной бляхой на груди, сиявшей что твой самовар, выслушав ее, проложив себе путь сквозь толпу зевак, подошел к выщерблине в граните, недоверчиво потрогал ее пальцем, озадаченно почесал в затылке. Его взгляд заметался на улице, и я вовремя отступил в спасительную тень портьеры.

На лестнице раздались торопливые шаги: это спускался граф. Кокорев, излив негодование, рухнул в глубокое вольтеровское кресло и залпом осушил стакан с водой, расторопно поднесенный подбежавшим лакеем. Мощные руки купца, привыкшие ворочать миллионы, мелко дрожали, так что зубы буквально стучали по краю стакана, а несколько капель воды пролилось на грудь.

Граф Неклюдов, в отличие от нас, сохранял ледяное, почти неестественное спокойствие, и лишь тонкая голубая жилка, отчетливо пульсировавшая на высоком аристократическом виске, выдавала его напряжение.