Сначала из пафосного Гелендвагена вышел Вахид. Следом открылась дверь, и показалась темноволосая макушка Адама. Я попыталась поднять руки, маня сыночка к себе. Но те совершенно не слушались. Я не смогла даже просто стряхнуть слезы с глаз.

– Адам…

– Привет, ма…

– Адам, – бестолково повторила я. – Душа моя…

– Амин, он устал. Давайте в дом, – бросил, проходя мимо, Байсаров. Я встряхнулась.

– Конечно. Мы как раз накрыли на стол.

– Сейчас врач приедет. Сделай с собой что-нибудь…

Я перевела растерянный взгляд на этот раз на свое отражение в оконном стекле.

– Что? – моргнула.

– Папа хочет сказать, что ты неважно выглядишь, – пояснил Адам и вдруг приобнял меня за плечи. Сам! Будто совсем на меня не злился. Это была такая неожиданная нежность! Блаженно прикрыв глаза, я привалилась к боку сына. Какой он взрослый уже! Какой мужественный. Вон как держится! Не то что я.

– Переживала о тебе. Так переживала, сыночек…

– Оно и видно, – буркнул Адам. – Непонятно, кого из нас держали в заложниках. Ты смотрела на себя в зеркало? Седая…

– Извини, – зачем-то шепнула я и, почувствовав на себе взгляд Вахида, обернулась. Почему он смотрел на меня так, словно ненавидел? Что я такого сделала? Или что сказала? Почему он так разозлился?

– Я тут похозяйничала… Ничего?

На первый взгляд, именно это показалось мне наиболее очевидной причиной для такой странной реакции. В конце концов, он собрался делать предложение своей Лейле, а я, как ни в чем не бывало, взялась тут командовать. Дело же в этом, да?

Вахид не посчитал нужным ответить. Вместо этого он повернулся к одному из сопровождающих их людей и грозно поинтересовался, почему врач едет так долго, и зачем-то распорядился вызвать еще и скорую.

– Тебе плохо? – ужаснулась я, хватая за руку Адама.

– Мам, ну ты что? Нормально все. Что мне будет? Ты ляг, ага? Пап… – Адам перевел растерянный взгляд на отца.

– Вы от меня что-то скрываете? – поняла я, бегая глазами от сына к бывшему мужу и обратно.

– Ну что ты придумываешь?! Все нормально!

– Тогда… Давайте за стол? – растерянно предложила я, поглаживая пальцы сына. Целуя его руки, небритые щеки. Не в силах им надышаться, вдыхая так глубоко, что в груди горело.

– Па-а-ап… – растерянно выпалил Адам, уворачиваясь из моих рук.

– Амина, перестань! С ним все хорошо. Не устраивай сцен, пожалуйста!

– Конечно.

– Я сначала в душ, ладно?

– Да-да, иди…

– Там я и сам справлюсь, – хмыкнул мой мальчик, когда я, не в силах его отпустить, шагнула следом. Я засмеялась сквозь слезы:

– Прости. Это все волнение.

Заставив себя расцепить пальцы, я отошла на шаг. Но так и пялилась Адаму в спину, пока он поднимался по лестнице.

– Я бы не пережила, если бы с ним что-то случилось.

Теперь-то я могла в этом признаться, да? И себе. И Байсарову.

– У вас всегда была особая связь. Знала бы ты, как мы с ним поругались накануне этого кипиша.

Вахид опустился в кресло, растерев пальцами переносицу. Я удивленно вскинула брови.

– Ты не рассказывал.

– Да что тут скажешь? Что я сто раз о том пожалел?

– А из-за чего?

– М-м-м? – Байсаров встряхнулся, поняв, что отключился прямо во время нашего разговора.

– Из-за чего поругались?

– Из-за того, что, по его мнению, я должен был пытаться тебя вернуть, а не ухаживать за Лейлой.

Он смог меня удивить. Я-то думала, что в той ситуации Адам принял сторону отца. И только сейчас вдруг осознала, что мой мальчик, возможно, понимал гораздо больше, чем я полагала. И что его отстраненность была вызвана вовсе не осуждением, а попыткой переосмыслить свои установки и принципы.

– Ну… Теперь уж что?

– Ничего, да?

Вахид вскинул брови, будто от моего ответа что-то зависело. Я растерянно повела плечами.

– Отец Лейлы – важная шишка в системе безопасности. Когда идет война, такие союзники на вес золота, а меня щемили по всем фронтам. Понимаешь? Я думал…

Мое сердце дрогнуло. Пульсация в голове стала какой-то совсем уж ненормальной. Я зажмурилась, чтобы мир вокруг вновь обрел четкий контур.

– Это уже не важно, Ваха. Главное, что Адам жив, а там…

Я не смогла договорить, с удивлением понимая, что у меня просто не получается пошевелить разбухающим все сильнее языком. Опасаясь удушья, в отчаянии обхватила горло ладонью и погрузилась в блаженную тьму.