Она подняла последнюю фотографию, осторожно открыла простую металлическую рамку и вытащила снимок, как археолог, выкапывающий что-то хрупкое и старое.

За первой последовали еще две фотографии Эрин, и на обеих она была изображена в одинаковых позах, с одинаковым выражением безмятежности на лице.

Сорока аккуратно разорвала их пополам.

Потом она переключила внимание на остальную часть комнаты. И начала методично все уничтожать.

В корзинке на холодильнике Маргарет нашла острый кухонный нож, которым разрезала простыни, одеяло и занавески Эрин – сделала длинные глубокие разрезы, когда добралась до подушек, от которых перья разлетелись по воздуху. Потом разбила остальные рамки и разорвала все фотографии на куски. Она испытала особое чувство удовлетворения, когда сорвала плакат со стены – что эта фигня вообще значит? «Погляди! Сделай! Стань!» Это было так похоже на Эрин – вкладывать столько энергии в мотивирующие надписи, которые на деле оказываются бессмысленными, если над ними задуматься.

С помощью ножа Сорока разрезала всю одежду Эрин на ленты, опустошила шкаф, убедившись, что ничего не осталось нетронутым. Чувственные бюстгальтеры. Дорогие штаны для йоги. Футболки с надписями типа «Дыши», «Будь», «Люби». Потом она сосредоточила внимание на столе, разрезала все бумаги, перевернула ящики и наконец молотком, который нашла в небольшом наборе инструментов под кроватью сестры, разбила ноутбук, вдребезги, на миллион кусочков пластика, металла и проволоки. Невосполнимый урон.

Сорока на минуту остановилась посреди комнаты, чтобы поискать Здешнего.

Вон он, в одном из верхних углов комнаты, где стена соединялась с потолком: крохотный паучок на крохотной паутинке, который наблюдал за ней.

Закончив, Маргарет подумала, не оставить ли записку.

Но решила воздать должное сестре.

Если Эрин всерьез задумается, то и так точно поймет, кто это сделал.

Поэтому Сорока просто нарисовала себе другую дверь и оставила беспорядок за спиной.

Следующий человек, которого она посетила, оказался дома. Сорока осознала это мгновенно, так чувствуешь покалывание на коже, когда кто-то за тобой наблюдает.

Она оказалась в гостиной небольшого домика. В центре комнаты, напротив телевизора, стоял синий двухместный диванчик, который казался слишком большим для такого жилья. Ей было видно кухню через проем в стене и ванную в конце короткого коридора, который заканчивался открытой дверью.

А вот и он, Габриэль Льюис, крепко спит.

Отец Сороки всегда рано ложился спать. Ей часто приходилось будить его на диване во время финальных титров фильма, который он потом совершенно не помнил. Он всегда просыпался раньше всех в доме, всегда готовил что-нибудь к завтраку, потягивал кофе из зеленой кружки, на которой красными буквами было написано: «Папа № 1!» Это был подарок от Сороки и Эрин на какой-то День отца.

Почти смешно, насколько не права оказалась та кружка. Сороке даже пришлось прикрыть рот ладошкой, чтобы приглушить хохоток, который поднялся из живота.

Она задумалась, сумеет ли найти ему кружку с надписью: «Засранец № 1!» или «Мудак № 1!» Или «Разрушитель семей № 1!»

Любое из этих высказываний было бы более точным, чем то, которое они выбрали.

Что ж, ты пожила, получила урок и перестала покупать дешевые кружки из «Холлмарка» для тех, кто их не заслуживает.

Сорока пошла по коридору.

Она снова увидела под потолком Здешнего и снова в образе паука. Он все еще наблюдал за ней.

На мгновение Маргарет задумалась, спит ли тетя рядом с отцом. Что, если они прижимаются друг к другу в каком-то нежном сонном объятии.

Станет ей от этого легче или труднее?

Если бы они оказались вместе, разве бы это что-нибудь изменило? Разве бы это как-то загладило оскорбление от того, что Сорока вошла к ним посреди полового акта? Разве это уменьшило бы шрамы, которые она неизбежно перенесла, увидев отца и тетю голыми?

Если бы это была, как говорят, настоящая любовь? Изменило бы это что-нибудь?

Сорока так не думала, но почувствовала некоторое облегчение, когда открыла дверь спальни и увидела, что отец спит один, высунув ногу из-под одеяла. Он тихо похрапывал, звук был похож на кошачье мурлыканье.

Она позволила себе секунду понаблюдать за ним, а потом включила свет.

Он мгновенно пошевелился, прикрыл глаза рукой, потом потер их и поднял голову, недоуменно моргая, привыкая к внезапному яркому свету:

– Сорока? Милая? Это ты?

Маргарет заставила себя улыбнуться: