Ночная мне была отрадней тихой,

Украшенной звездами ночи: там,

С мутящим землю бешенством стихий,

Я бешенством души моей сливался.

Здесь каждая звезда из мрака бездны,

Там одинокая меж одиноких,

Подобно ей потерянных в пространстве,

Как бы ругаясь надо мною, мне

Мой жребий повторяла, на меня

С небес вперяя пламенное око.

Так, в исступлении страданья, злобы

И безнадежности, скитался я

Из места в место; все во мне скопилось

В одну мучительную жажду смерти.

«Дай смерть мне! дай мне смерть!» – то

было криком

Моим, и плачем, и моленьем

Пред каждым бедствием земным, которым

На горькую мне зависть гибли люди.

Кидался в бездну я с стремнины горной:

На дне ее, о камни сокрушенный,

Я оживал по долгой муке. Море в лоно

Свое меня не принимало; пламень

Меня пронзал мучительно насквозь,

Но не сжигал моей проклятой жизни.

Когда к вершинам гор скоплялись тучи

И там кипели молнии, туда

Взбирался я, в надежде там погибнуть;

Но молнии кругом меня вилися,

Дробя деревья и утесы: я же

Был пощажен. В моей душе блеснула

Надежда бедная, что – может быть —

В беде всеобщей смерть меня с другими

Скорей, чем одинокого, ошибкой

Возьмет: и с чумными в больнице душной

Я ложе их делил, их трупы брал

На плечи и, зубами скрежеща

От зависти, в могилу относил:

Напрасно! мной чума пренебрегала.

Я с караваном многолюдным степью

Песчаной Аравийской шел;

Вдруг раскаленное затмилось небо,

И солнце в нем исчезло: вихрь

Песчаный побежал от горизонта

На нас; храпя, в песок уткнули морды

Верблюды, люди пали ниц – я грудь

Подставил пламенному вихрю:

Он задушил меня, но не убил.

Очнувшись, я себя увидел посреди

Разбросанных остовов, на пиру

Орлов, сдирающих с костей обрывки

Истлевших трупов.– В тот ужасный день,

Когда исчез под лавой Геркуланум

И пепел завалил Помпею, я

Природы судорогой страшной был

Обрадован: при стоне и трясенье

Горы дымящейся, горящей, тучи

Золы и камней и кипучей лавы

Бросающей из треснувшего чрева,

При вое, крике, давке, шуме в бегстве

Толпящихся сквозь пепел, все затмивший,

В котором, ничего не озаряя,

Сверкал невидимый пожар горы.

Отчаянно пробился я к потоку

Всепожирающему лавы: ею

Обхваченный, я, вмиг прожженный, в уголь

Был обращен, и в море,

Гонимый землетрясения силой.

Был вынесен, а морем снова брошен

На брег, на произвол землетрясенью.

То был последний опыт мой насильством

Взять смерть; я стал подобен гробу,

В котором запертой мертвец, оживши

И с криком долго бившись понапрасну,

Чтоб вырваться из душного заклепа.

Вдруг умолкает и последней ждет

Минуты, задыхаясь: так в моем

Несокрушимом теле задыхалась